On the thirty-first of December, New Year’s Eve, 1809 - 10 an old grandee of Catherine’s day was giving a ball and midnight supper. The diplomatic corps and the Emperor himself were to be present.
31-го декабря, накануне нового 1810 года, le réveillon, был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
The grandee’s well-known mansion on the English Quay glittered with innumerable lights. Police were stationed at the brightly lit entrance which was carpeted with red baize, and not only gendarmes but dozens of police officers and even the police master himself stood at the porch. Carriages kept driving away and fresh ones arriving, with red-liveried footmen and footmen in plumed hats. From the carriages emerged men wearing uniforms, stars, and ribbons, while ladies in satin and ermine cautiously descended the carriage steps which were let down for them with a clatter, and then walked hurriedly and noiselessly over the baize at the entrance.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но и полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.
Almost every time a new carriage drove up a whisper ran through the crowd and caps were doffed.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.
“The Emperor?... No, a minister... prince... ambassador. Don’t you see the plumes?...” was whispered among the crowd. One person, better dressed than the rest, seemed to know everyone and mentioned by name the greatest dignitaries of the day.
— Государь?.. Нет, министр... принц... посланник... Разве не видишь перья?... — говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
A third of the visitors had already arrived, but the Rostóvs, who were to be present, were still hurrying to get dressed.
Уже одна треть гостей приехали на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одеваний.
There had been many discussions and preparations for this ball in the Rostóv family, many fears that the invitation would not arrive, that the dresses would not be ready, or that something would not be arranged as it should be.
Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не устроится всё так, как было нужно.
Márya Ignátevna Perónskaya, a thin and shallow maid of honor at the court of the Dowager Empress, who was a friend and relation of the countess and piloted the provincial Rostóvs in Petersburg high society, was to accompany them to the ball.
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
They were to call for her at her house in the Taurida Gardens at ten o’clock, but it was already five minutes to ten, and the girls were not yet dressed.
В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
Natásha was going to her first grand ball. She had got up at eight that morning and had been in a fever of excitement and activity all day. All her powers since morning had been concentrated on ensuring that they all—she herself, Mamma, and Sónya—should be as well dressed as possible. Sónya and her mother put themselves entirely in her hands. The countess was to wear a claret-colored velvet dress, and the two girls white gauze over pink silk slips, with roses on their bodices and their hair dressed à la grecque. Everything essential had already been done; feet, hands, necks, and ears washed, perfumed, and powdered, as befits a ball; the openwork silk stockings and white satin shoes with ribbons were already on; the hairdressing was almost done. Sónya was finishing dressing and so was the countess, but Natásha, who had bustled about helping them all, was behindhand. She was still sitting before a looking-glass with a dressing jacket thrown over her slender shoulders. Sónya stood ready dressed in the middle of the room and, pressing the head of a pin till it hurt her dainty finger, was fixing on a last ribbon that squeaked as the pin went through it.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масакà бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны à la grecque. Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
“That’s not the way, that’s not the way, Sónya!” cried Natásha turning her head and clutching with both hands at her hair which the maid who was dressing it had not time to release. “That bow is not right. Come here!” Sónya sat down and Natásha pinned the ribbon on differently.
— Не так, не так, Соня! — сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. — Не так бант, поди сюда. — Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
“Allow me, Miss! I can’t do it like that,” said the maid who was holding Natásha’s hair.
— Позвольте, барышня, нельзя так, — говорила горничная, державшая волоса Наташи.
“Oh, dear! Well then, wait. That’s right, Sónya.”
— Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
“Aren’t you ready? It is nearly ten,” came the countess’ voice.
— Скоро ли вы? — послышался голос графини, — уж десять сейчас.
“Directly! Directly! And you, Mamma?”
— Сейчас, сейчас. — А вы готовы, мама?
“I have only my cap to pin on.”
— Только току приколоть.
“Don’t do it without me!” called Natásha. “You won’t do it right.”
— Не делайте без меня, — крикнула Наташа: — вы не сумеете!
“But it’s already ten.”
— Да уж десять.
They had decided to be at the ball by half-past ten, and Natásha had still to get dressed and they had to call at the Taurida Gardens.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, а надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.
When her hair was done, Natásha, in her short petticoat from under which her dancing shoes showed, and in her mother’s dressing jacket, ran up to Sónya, scrutinized her, and then ran to her mother. Turning her mother’s head this way and that, she fastened on the cap and, hurriedly kissing her gray hair, ran back to the maids who were turning up the hem of her skirt.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из-под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
The cause of the delay was Natásha’s skirt, which was too long. Two maids were turning up the hem and hurriedly biting off the ends of thread. A third with pins in her mouth was running about between the countess and Sónya, and a fourth held the whole of the gossamer garment up high on one uplifted hand.
Дело стояло за наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко-поднятой руке всё дымковое платье.
“Mávra, quicker, darling!”
— Мавруша, скорее, голубушка!
“Give me my thimble, Miss, from there...”
— Дайте наперсток оттуда, барышня.
“Whenever will you be ready?” asked the count coming to the door. “Here is some scent. Perónskaya must be tired of waiting.”
— Скоро ли, наконец? — сказал граф, входя из-за двери. — Вот вам духи. Перонская уж заждалась.
“It’s ready, Miss,” said the maid, holding up the shortened gauze dress with two fingers, and blowing and shaking something off it, as if by this to express a consciousness of the airiness and purity of what she held.
— Готово, барышня, — говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, чтò она держала.
Natásha began putting on the dress.
Наташа стала надевать платье.
“In a minute! In a minute! Don’t come in, Papa!” she cried to her father as he opened the door—speaking from under the filmy skirt which still covered her whole face. Sónya slammed the door to. A minute later they let the count in. He was wearing a blue swallow-tail coat, shoes and stockings, and was perfumed and his hair pomaded.
— Сейчас, сейчас, не ходи, папа, — крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.
“Oh, Papa! how nice you look! Charming!” cried Natásha, as she stood in the middle of the room smoothing out the folds of the gauze.
— Ах, папа, ты как хорош, прелесть! — сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.
“If you please, Miss! allow me,” said the maid, who on her knees was pulling the skirt straight and shifting the pins from one side of her mouth to the other with her tongue.
— Позвольте, барышня, позвольте, — говорила девушка, стоя на коленах, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
“Say what you like,” exclaimed Sónya, in a despairing voice as she looked at Natásha, “say what you like, it’s still too long.”
— Воля твоя! — с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, — воля твоя, опять длинно!
Natásha stepped back to look at herself in the pier glass. The dress was too long.
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
“Really, madam, it is not at all too long,” said Mávra, crawling on her knees after her young lady.
— Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, — сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.
“Well, if it’s too long we’ll tack it up... we’ll tack it up in one minute,” said the resolute Dunyásha taking a needle that was stuck on the front of her little shawl and, still kneeling on the floor, set to work once more.
— Ну длинно, так заметаем, в одну минуту заметаем, — сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.
At that moment, with soft steps, the countess came in shyly, in her cap and velvet gown.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.
“Oo-oo, my beauty!” exclaimed the count, “she looks better than any of you!” He would have embraced her but, blushing, she stepped aside fearing to be rumpled.
— Уу! моя красавица! — закричал граф, — лучше вас всех!... — Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтобы не измяться.
“Mamma, your cap, more to this side,” said Natásha. “I’ll arrange it,” and she rushed forward so that the maids who were tacking up her skirt could not move fast enough and a piece of gauze was torn off.
— Мама, больше на бок току, — проговорила Наташа. — Я переколю, — и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.
“Oh goodness! What has happened? Really it was not my fault!”
— Боже мой! Чтò ж это такое? Я ей Богу не виновата...
“Never mind, I’ll run it up, it won’t show,” said Dunyásha.
— Ничего, заметаю, не видно будет, — говорила Дуняша.
“What a beauty—a very queen!” said the nurse as she came to the door. “And Sónya! They are lovely!”
— Красавица, краля-то моя! — сказала из-за двери вошедшая няня. — А Сонюшка-то, ну красавицы!...
At a quarter past ten they at last got into their carriages and started. But they had still to call at the Taurida Gardens.
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.
Perónskaya was quite ready. In spite of her age and plainness she had gone through the same process as the Rostóvs, but with less flurry—for to her it was a matter of routine. Her ugly old body was washed, perfumed, and powdered in just the same way. She had washed behind her ears just as carefully, and when she entered her drawing room in her yellow dress, wearing her badge as maid of honor, her old lady’s maid was as full of rapturous admiration as the Rostóvs’ servants had been. She praised the Rostóvs’ toilets. They praised her taste and toilet, and at eleven o’clock, careful of their coiffures and dresses, they settled themselves in their carriages and drove off.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, чтò у Ростовых, хотя не с такою торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых. Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.