Your loss is so terrible that I can only explain it to myself as a special providence of God who, loving you, wishes to try you and your excellent mother. Oh, my friend! Religion, and religion alone, can—I will not say comfort us—but save us from despair. Religion alone can explain to us what without its help man cannot comprehend: why, for what cause, kind and noble beings able to find happiness in life—not merely harming no one but necessary to the happiness of others—are called away to God, while cruel, useless, harmful persons, or such as are a burden to themselves and to others, are left living. The first death I saw, and one I shall never forget—that of my dear sister-in-law—left that impression on me. Just as you ask destiny why your splendid brother had to die, so I asked why that angel Lise, who not only never wronged anyone, but in whose soul there were never any unkind thoughts, had to die. And what do you think, dear friend? Five years have passed since then, and already I, with my petty understanding, begin to see clearly why she had to die, and in what way that death was but an expression of the infinite goodness of the Creator, whose every action, though generally incomprehensible to us, is but a manifestation of His infinite love for His creatures. Perhaps, I often think, she was too angelically innocent to have the strength to perform all a mother’s duties. As a young wife she was irreproachable; perhaps she could not have been so as a mother. As it is, not only has she left us, and particularly Prince Andrew, with the purest regrets and memories, but probably she will there receive a place I dare not hope for myself. But not to speak of her alone, that early and terrible death has had the most beneficent influence on me and on my brother in spite of all our grief. Then, at the moment of our loss, these thoughts could not occur to me; I should then have dismissed them with horror, but now they are very clear and certain. I write all this to you, dear friend, only to convince you of the Gospel truth which has become for me a principle of life: not a single hair of our heads will fall without His will. And His will is governed only by infinite love for us, and so whatever befalls us is for our good. You ask whether we shall spend next winter in Moscow. In spite of my wish to see you, I do not think so and do not want to do so. You will be surprised to hear that the reason for this is Buonaparte! The case is this: my father’s health is growing noticeably worse, he cannot stand any contradiction and is becoming irritable. This irritability is, as you know, chiefly directed to political questions. He cannot endure the notion that Buonaparte is negotiating on equal terms with all the sovereigns of Europe and particularly with our own, the grandson of the Great Catherine! As you know, I am quite indifferent to politics, but from my father’s remarks and his talks with Michael Ivánovich I know all that goes on in the world and especially about the honors conferred on Buonaparte, who only at Bald Hills in the whole world, it seems, is not accepted as a great man, still less as Emperor of France. And my father cannot stand this. It seems to me that it is chiefly because of his political views that my father is reluctant to speak of going to Moscow; for he foresees the encounters that would result from his way of expressing his views regardless of anybody. All the benefit he might derive from a course of treatment he would lose as a result of the disputes about Buonaparte which would be inevitable. In any case it will be decided very shortly. Our family life goes on in the old way except for my brother Andrew’s absence. He, as I wrote you before, has changed very much of late. After his sorrow he only this year quite recovered his spirits. He has again become as I used to know him when a child: kind, affectionate, with that heart of gold to which I know no equal. He has realized, it seems to me, that life is not over for him. But together with this mental change he has grown physically much weaker. He has become thinner and more nervous. I am anxious about him and glad he is taking this trip abroad which the doctors recommended long ago. I hope it will cure him. You write that in Petersburg he is spoken of as one of the most active, cultivated, and capable of the young men. Forgive my vanity as a relation, but I never doubted it. The good he has done to everybody here, from his peasants up to the gentry, is incalculable. On his arrival in Petersburg he received only his due. I always wonder at the way rumors fly from Petersburg to Moscow, especially such false ones as that you write about—I mean the report of my brother’s betrothal to the little Rostóva. I do not think my brother will ever marry again, and certainly not her; and this is why: first, I know that though he rarely speaks about the wife he has lost, the grief of that loss has gone too deep in his heart for him ever to decide to give her a successor and our little angel a stepmother. Secondly because, as far as I know, that girl is not the kind of girl who could please Prince Andrew. I do not think he would choose her for a wife, and frankly I do not wish it. But I am running on too long and am at the end of my second sheet. Good-by, my dear friend. May God keep you in His holy and mighty care. My dear friend, Mademoiselle Bourienne, sends you kisses. MARY
Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать — любя вас — вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других — призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду — смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как и вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу — Лизе, которая не только не сделала какого-нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И чтó ж, мой друг? вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски-невинна для того, чтоб иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена: может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, ив особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтоб убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, чтò ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, чтò делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, чтò он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этою нравственною переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за-границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства — я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, чтó ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, — слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтоб Андрей когда-нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во-первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда-нибудь он решился дать ей преемницу и мачиху нашему маленькому ангелу. Во-вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.