No betrothal ceremony took place and Natásha’s engagement to Bolkónski was not announced; Prince Andrew insisted on that. He said that as he was responsible for the delay he ought to bear the whole burden of it; that he had given his word and bound himself forever, but that he did not wish to bind Natásha and gave her perfect freedom. If after six months she felt that she did not love him she would have full right to reject him. Naturally neither Natásha nor her parents wished to hear of this, but Prince Andrew was firm. He came every day to the Rostóvs’, but did not behave to Natásha as an affianced lover: he did not use the familiar thou, but said you to her, and kissed only her hand. After their engagement, quite different, intimate, and natural relations sprang up between them. It was as if they had not known each other till now. Both liked to recall how they had regarded each other when as yet they were nothing to one another; they felt themselves now quite different beings: then they were artificial, now natural and sincere. At first the family felt some constraint in intercourse with Prince Andrew; he seemed a man from another world, and for a long time Natásha trained the family to get used to him, proudly assuring them all that he only appeared to be different, but was really just like all of them, and that she was not afraid of him and no one else ought to be. After a few days they grew accustomed to him, and without restraint in his presence pursued their usual way of life, in which he took his part. He could talk about rural economy with the count, fashions with the countess and Natásha, and about albums and fancywork with Sónya. Sometimes the household both among themselves and in his presence expressed their wonder at how it had all happened, and at the evident omens there had been of it: Prince Andrew’s coming to Otrádnoe and their coming to Petersburg, and the likeness between Natásha and Prince Andrew which her nurse had noticed on his first visit, and Andrew’s encounter with Nicholas in 1805, and many other incidents betokening that it had to be.
Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем; теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостию уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805-м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, чтò случилось, было замечено домашними.
In the house that poetic dullness and quiet reigned which always accompanies the presence of a betrothed couple. Often when all sitting together everyone kept silent. Sometimes the others would get up and go away and the couple, left alone, still remained silent. They rarely spoke of their future life. Prince Andrew was afraid and ashamed to speak of it. Natásha shared this as she did all his feelings, which she constantly divined. Once she began questioning him about his son. Prince Andrew blushed, as he often did now—Natásha particularly liked it in him—and said that his son would not live with them.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, чтò с ним часто случалось теперь и чтò особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
“Why not?” asked Natásha in a frightened tone.
— Отчего? — испуганно сказала Наташа.
“I cannot take him away from his grandfather, and besides...”
— Я не могу отнять его у деда и потом...
“How I should have loved him!” said Natásha, immediately guessing his thought; “but I know you wish to avoid any pretext for finding fault with us.”
— Как бы я его любила! — сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Sometimes the old count would come up, kiss Prince Andrew, and ask his advice about Pétya’s education or Nicholas’ service. The old countess sighed as she looked at them; Sónya was always getting frightened lest she should be in the way and tried to find excuses for leaving them alone, even when they did not wish it. When Prince Andrew spoke (he could tell a story very well), Natásha listened to him with pride; when she spoke she noticed with fear and joy that he gazed attentively and scrutinizingly at her. She asked herself in perplexity: “What does he look for in me? He is trying to discover something by looking at me! What if what he seeks in me is not there?” Sometimes she fell into one of the mad, merry moods characteristic of her, and then she particularly loved to hear and see how Prince Andrew laughed. He seldom laughed, but when he did he abandoned himself entirely to his laughter, and after such a laugh she always felt nearer to him. Natásha would have been completely happy if the thought of the separation awaiting her and drawing near had not terrified her, just as the mere thought of it made him turn pale and cold.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишнею и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Чтò он ищет во мне? Чего-то он добивается своим взглядом? Чтò, как нет во мне того, чтò он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно-веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее.
On the eve of his departure from Petersburg Prince Andrew brought with him Pierre, who had not been to the Rostóvs’ once since the ball. Pierre seemed disconcerted and embarrassed. He was talking to the countess, and Natásha sat down beside a little chess table with Sónya, thereby inviting Prince Andrew to come too. He did so.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
“You have known Bezúkhov a long time?” he asked. “Do you like him?”
— Вы ведь давно знаете Безухова? — спросил он. — Вы любите его?
“Yes, he’s a dear, but very absurd.”
— Да, он славный, но смешной очень.
And as usual when speaking of Pierre, she began to tell anecdotes of his absent-mindedness, some of which had even been invented about him.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
“Do you know I have entrusted him with our secret? I have known him from childhood. He has a heart of gold. I beg you, Natalie,” Prince Andrew said with sudden seriousness—“I am going away and heaven knows what may happen. You may cease to... all right, I know I am not to say that. Only this, then: whatever may happen to you when I am not here...”
— Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, — сказал князь Андрей. — Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, — сказал он вдруг серьезно; — я уеду, Бог знает, чтò может случиться. Вы можете разлю... Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, — чтò бы ни случилось с вами, когда меня на будет...
“What can happen?”
— Чтò ж случится?...
“Whatever trouble may come,” Prince Andrew continued, “I beg you, Mademoiselle Sophie, whatever may happen, to turn to him alone for advice and help! He is a most absent-minded and absurd fellow, but he has a heart of gold.”
— Какое бы горе ни было, — продолжал князь Андрей, — я вас прошу, m-lle Sophie, чтò бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Neither her father, nor her mother, nor Sónya, nor Prince Andrew himself could have foreseen how the separation from her lover would act on Natásha. Flushed and agitated she went about the house all that day, dry-eyed, occupied with most trivial matters as if not understanding what awaited her. She did not even cry when, on taking leave, he kissed her hand for the last time. “Don’t go!” she said in a tone that made him wonder whether he really ought not to stay and which he remembered long afterwards. Nor did she cry when he was gone; but for several days she sat in her room dry-eyed, taking no interest in anything and only saying now and then, “Oh, why did he go away?”
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, чтò ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. — Не уезжайте! — только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: «Ах, зачем он уехал!»
But a fortnight after his departure, to the surprise of those around her, she recovered from her mental sickness just as suddenly and became her old self again, but with a change in her moral physiognomy, as a child gets up after a long illness with a changed expression of face.
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененною нравственною физиономией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.