Prince Andrew needed his father’s consent to his marriage, and to obtain this he started for the country next day.
Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
His father received his son’s communication with external composure, but inward wrath. He could not comprehend how anyone could wish to alter his life or introduce anything new into it, when his own life was already ending. “If only they would let me end my days as I want to,” thought the old man, “then they might do as they please.” With his son, however, he employed the diplomacy he reserved for important occasions and, adopting a quiet tone, discussed the whole matter.
Отец с наружным спокойствием, но внутреннею злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто-нибудь хотел изменить жизнь, вносить в нее что-нибудь новое, когда жизнь для него уже кончилась. — «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, чтò хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
In the first place the marriage was not a brilliant one as regards birth, wealth, or rank. Secondly, Prince Andrew was no longer as young as he had been and his health was poor (the old man laid special stress on this), while she was very young. Thirdly, he had a son whom it would be a pity to entrust to a chit of a girl. “Fourthly and finally,” the father said, looking ironically at his son, “I beg you to put it off for a year: go abroad, take a cure, look out as you wanted to for a German tutor for Prince Nicholas. Then if your love or passion or obstinacy—as you please—is still as great, marry! And that’s my last word on it. Mind, the last...” concluded the prince, in a tone which showed that nothing would make him alter his decision.
Во-первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во-вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В-третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В-четвертых, наконец, — сказал отец, насмешливо глядя на сына, «я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за-границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, чтò хочешь, так велики, тогда женись. — И это последнее мое слово, знай, последнее...» — кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Prince Andrew saw clearly that the old man hoped that his feelings, or his fiancée’s, would not stand a year’s test, or that he (the old prince himself) would die before then, and he decided to conform to his father’s wish—to propose, and postpone the wedding for a year.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.
Three weeks after the last evening he had spent with the Rostóvs, Prince Andrew returned to Petersburg.
Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург. —————
Next day after her talk with her mother Natásha expected Bolkónski all day, but he did not come. On the second and third day it was the same. Pierre did not come either and Natásha, not knowing that Prince Andrew had gone to see his father, could not explain his absence to herself.
На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла объяснить его отсутствия.
Three weeks passed in this way. Natásha had no desire to go out anywhere and wandered from room to room like a shadow, idle and listless; she wept secretly at night and did not go to her mother in the evenings. She blushed continually and was irritable. It seemed to her that everybody knew about her disappointment and was laughing at her and pitying her. Strong as was her inward grief, this wound to her vanity intensified her misery.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Once she came to her mother, tried to say something, and suddenly began to cry. Her tears were those of an offended child who does not know why it is being punished.
Однажды она пришла к графине, хотела что-то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за чтò он наказан.
The countess began to soothe Natásha, who after first listening to her mother’s words, suddenly interrupted her: “Leave off, Mamma! I don’t think, and don’t want to think about it! He just came and then left off, left off....”
Графиня стала успокаивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее: — Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал...
Her voice trembled, and she again nearly cried, but recovered and went on quietly:
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала:
“And I don’t at all want to get married. And I am afraid of him; I have now become quite calm, quite calm.”
— И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась...
The day after this conversation Natásha put on the old dress which she knew had the peculiar property of conducing to cheerfulness in the mornings, and that day she returned to the old way of life which she had abandoned since the ball. Having finished her morning tea she went to the ballroom, which she particularly liked for its loud resonance, and began singing her solfeggio. When she had finished her first exercise she stood still in the middle of the room and sang a musical phrase that particularly pleased her. She listened joyfully (as though she had not expected it) to the charm of the notes reverberating, filling the whole empty ballroom, and slowly dying away; and all at once she felt cheerful. “What’s the good of making so much of it? Things are nice as it is,” she said to herself, and she began walking up and down the room, not stepping simply on the resounding parquet but treading with each step from the heel to the toe (she had on a new and favorite pair of shoes) and listening to the regular tap of the heel and creak of the toe as gladly as she had to the sounds of her own voice. Passing a mirror she glanced into it. “There, that’s me!” the expression of her face seemed to say as she caught sight of herself. “Well, and very nice too! I need nobody.”
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которою эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванию носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. — «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. — «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
A footman wanted to come in to clear away something in the room but she would not let him, and having closed the door behind him continued her walk. That morning she had returned to her favorite mood—love of, and delight in, herself. “How charming that Natásha is!” she said again, speaking as some third, collective, male person. “Pretty, a good voice, young, and in nobody’s way if only they leave her in peace.” But however much they left her in peace she could not now be at peace, and immediately felt this. In the hall the porch door opened, and someone asked, “At home?” and then footsteps were heard. Natásha was looking at the mirror, but did not see herself. She listened to the sounds in the hall. When she saw herself, her face was pale. It was he. She knew this for certain, though she hardly heard his voice through the closed doors.
Лакей хотел войти, чтоб убрать что-то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. — «Чтò за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого-то третьего, собирательного, мужского лица. — «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это. В передней отворилась дверь подъезда, кто-то спросил: дома ли? и послышались чьи-то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Pale and agitated, Natásha ran into the drawing room.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
“Mamma! Bolkónski has come!” she said. “Mamma, it is awful, it is unbearable! I don’t want... to be tormented? What am I to do?...”
— Мама, Болконский приехал! — сказала она. — Мама, это ужасно, это несносно! — Я не хочу... мучиться! Чтò же мне делать?...
Before the countess could answer, Prince Andrew entered the room with an agitated and serious face. As soon as he saw Natásha his face brightened. He kissed the countess’ hand and Natásha’s, and sat down beside the sofa.
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
“It is long since we had the pleasure...” began the countess, but Prince Andrew interrupted her by answering her intended question, obviously in haste to say what he had to.
— Давно уже мы не имели удовольствия... — начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, чтò ему было нужно.
“I have not been to see you all this time because I have been at my father’s. I had to talk over a very important matter with him. I only got back last night,” he said glancing at Natásha; “I want to have a talk with you, Countess,” he added after a moment’s pause.
— Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, — сказал он, взглянув на Наташу. — Мне нужно переговорить с вами, графиня, — прибавил он после минутного молчания.
The countess lowered her eyes, sighing deeply.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
“I am at your disposal,” she murmured.
— Я к вашим услугам, — проговорила она.
Natásha knew that she ought to go away, but was unable to do so: something gripped her throat, and regardless of manners she stared straight at Prince Andrew with wide-open eyes.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что-то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
“At once? This instant!... No, it can’t be!” she thought.
«Сейчас? Сию минуту!... Нет, это не может быть!» думала она.
Again he glanced at her, and that glance convinced her that she was not mistaken. Yes, at once, that very instant, her fate would be decided.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. — Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
“Go, Natásha! I will call you,” said the countess in a whisper.
— Поди, Наташа, я позову тебя, — сказала графиня шопотом.
Natásha glanced with frightened imploring eyes at Prince Andrew and at her mother and went out.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
“I have come, Countess, to ask for your daughter’s hand,” said Prince Andrew.
— Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, — сказал князь Андрей.
The countess’ face flushed hotly, but she said nothing.
Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
“Your offer...” she began at last sedately. He remained silent, looking into her eyes. “Your offer...” (she grew confused) “is agreeable to us, and I accept your offer. I am glad. And my husband... I hope... but it will depend on her....”
— Ваше предложение... — степенно начала графиня. Он молчал, глядя ей в глаза. — Ваше предложение... (она сконфузилась) нам приятно, и... я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой... я надеюсь... но от нее самой будет зависеть...
“I will speak to her when I have your consent.... Do you give it to me?” said Prince Andrew.
— Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие... даете ли вы мне его? — сказал князь Андрей.
“Yes,” replied the countess. She held out her hand to him, and with a mixed feeling of estrangement and tenderness pressed her lips to his forehead as he stooped to kiss her hand. She wished to love him as a son, but felt that to her he was a stranger and a terrifying man. “I am sure my husband will consent,” said the countess, “but your father...”
— Да, — сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. — Я уверена, что мой муж будет согласен, — сказала графиня, — но ваш батюшка...
“My father, to whom I have told my plans, has made it an express condition of his consent that the wedding is not to take place for a year. And I wished to tell you of that,” said Prince Andrew.
— Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это-то я хотел сообщить вам, — сказал князь Андрей.
“It is true that Natásha is still young, but—so long as that?...”
— Правда, что Наташа еще молода, но — так долго!
“It is unavoidable,” said Prince Andrew with a sigh.
— Это не могло быть иначе, — со вздохом сказал князь Андрей.
“I will send her to you,” said the countess, and left the room.
— Я пошлю вам ее, — сказала графиня и вышла из комнаты.
“Lord have mercy upon us!” she repeated while seeking her daughter. Sónya said that Natásha was in her bedroom. Natásha was sitting on the bed, pale and dry-eyed, and was gazing at the icons and whispering something as she rapidly crossed herself. Seeing her mother she jumped up and flew to her.
— Господи, помилуй нас, — твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что-то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
“Well, Mamma?... Well?...”
— Чтò, мама?... Чтò?
“Go, go to him. He is asking for your hand,” said the countess, coldly it seemed to Natásha. “Go... go,” said the mother, sadly and reproachfully, with a deep sigh, as her daughter ran away.
— Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, — сказала графиня холодно, как показалось Наташе... — Поди... поди, — проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Natásha never remembered how she entered the drawing room. When she came in and saw him she paused. “Is it possible that this stranger has now become everything to me?” she asked herself, and immediately answered, “Yes, everything! He alone is now dearer to me than everything in the world.” Prince Andrew came up to her with downcast eyes.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
“I have loved you from the very first moment I saw you. May I hope?”
— Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
He looked at her and was struck by the serious impassioned expression of her face. Her face said: “Why ask? Why doubt what you cannot but know? Why speak, when words cannot express what one feels?”
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, чтò чувствуешь».
She drew near to him and stopped. He took her hand and kissed it.
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
“Do you love me?”
— Любите ли вы меня?
“Yes, yes!” Natásha murmured as if in vexation. Then she sighed loudly and, catching her breath more and more quickly, began to sob.
— Да, да, — как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
“What is it? What’s the matter?”
— О чем? Чтò с вами?
“Oh, I am so happy!” she replied, smiled through her tears, bent over closer to him, paused for an instant as if asking herself whether she might, and then kissed him.
— Ах, я так счастлива, — отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Prince Andrew held her hands, looked into her eyes, and did not find in his heart his former love for her. Something in him had suddenly changed; there was no longer the former poetic and mystic charm of desire, but there was pity for her feminine and childish weakness, fear at her devotion and trustfulness, and an oppressive yet joyful sense of the duty that now bound him to her forever. The present feeling, though not so bright and poetic as the former, was stronger and more serious.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежде, было серьезнее и сильнее.
“Did your mother tell you that it cannot be for a year?” asked Prince Andrew, still looking into her eyes.
— Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? — сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза.
“Is it possible that I—the ‘chit of a girl,’ as everybody called me,” thought Natásha—“is it possible that I am now to be the wife and the equal of this strange, dear, clever man whom even my father looks up to? Can it be true? Can it be true that there can be no more playing with life, that now I am grown up, that on me now lies a responsibility for my every word and deed? Yes, but what did he ask me?”
«Неужели это я, та девочка-ребенок (все так говорили обо мне) — думала Наташа, — неужели я теперь с этой минуты жена, равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим? Неужели это правда? Неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, чтò он спросил у меня?»
“No,” she replied, but she had not understood his question.
— Нет, — отвечала она, но она не понимала того, чтò он спрашивал.
“Forgive me!” he said. “But you are so young, and I have already been through so much in life. I am afraid for you, you do not yet know yourself.”
— Простите меня, — сказал князь Андрей, — но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Natásha listened with concentrated attention, trying but failing to take in the meaning of his words.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
“Hard as this year which delays my happiness will be,” continued Prince Andrew, “it will give you time to be sure of yourself. I ask you to make me happy in a year, but you are free: our engagement shall remain a secret, and should you find that you do not love me, or should you come to love...” said Prince Andrew with an unnatural smile.
— Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастие, — продолжал князь Андрей, — в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастие; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы... — сказал князь Андрей с неестественною улыбкой.
“Why do you say that?” Natásha interrupted him. “You know that from the very day you first came to Otrádnoe I have loved you,” she cried, quite convinced that she spoke the truth.
— Зачем вы это говорите? — перебила его Наташа. — Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, — сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
“In a year you will learn to know yourself....”
— В год вы узнаете себя...
“A whole year!” Natásha repeated suddenly, only now realizing that the marriage was to be postponed for a year. “But why a year? Why a year?...” Prince Andrew began to explain to her the reasons for this delay. Natásha did not hear him.
— Це — лый год! — вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. — Да отчего ж год? Отчего ж год?.. — Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
“And can’t it be helped?” she asked. Prince Andrew did not reply, but his face expressed the impossibility of altering that decision.
— И нельзя иначе? — спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
“It’s awful! Oh, it’s awful! awful!” Natásha suddenly cried, and again burst into sobs. “I shall die, waiting a year: it’s impossible, it’s awful!” She looked into her lover’s face and saw in it a look of commiseration and perplexity.
— Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! — вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. — Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. — Она взглянула в лицо своего жениха и увидала в нем выражение сострадания и недоумения.
“No, no! I’ll do anything!” she said, suddenly checking her tears. “I am so happy.”
— Нет, нет, я всё сделаю, — сказала она, вдруг остановив слезы, — я так счастлива!
The father and mother came into the room and gave the betrothed couple their blessing.
Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
From that day Prince Andrew began to frequent the Rostóvs’ as Natásha’s affianced lover.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.