Next day, having been invited by the count, Prince Andrew dined with the Rostóvs and spent the rest of the day there.
На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день.
Everyone in the house realized for whose sake Prince Andrew came, and without concealing it he tried to be with Natásha all day. Not only in the soul of the frightened yet happy and enraptured Natásha, but in the whole house, there was a feeling of awe at something important that was bound to happen. The countess looked with sad and sternly serious eyes at Prince Andrew when he talked to Natásha and timidly started some artificial conversation about trifles as soon as he looked her way. Sónya was afraid to leave Natásha and afraid of being in the way when she was with them. Natásha grew pale, in a panic of expectation, when she remained alone with him for a moment. Prince Andrew surprised her by his timidity. She felt that he wanted to say something to her but could not bring himself to do so.
Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно-строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой-нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуту оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своею робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что-то, но что он не мог на это решиться.
In the evening, when Prince Andrew had left, the countess went up to Natásha and whispered: “Well, what?”
Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:
“Mamma! For heaven’s sake don’t ask me anything now! One can’t talk about that,” said Natásha.
— Ну чтò? — Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, — сказала Наташа.
But all the same that night Natásha, now agitated and now frightened, lay a long time in her mother’s bed gazing straight before her. She told her how he had complimented her, how he told her he was going abroad, asked her where they were going to spend the summer, and then how he had asked her about Borís.
Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за-границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.
“But such a... such a... never happened to me before!” she said. “Only I feel afraid in his presence. I am always afraid when I’m with him. What does that mean? Does it mean that it’s the real thing? Yes? Mamma, are you asleep?”
— Но такого, такого... со мной никогда не бывало! — говорила она. — Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?
“No, my love; I am frightened myself,” answered her mother. “Now go!”
— Нет, душа моя, мне самой страшно, — отвечала мать. — Иди.
“All the same I shan’t sleep. What silliness, to sleep! Mummy! Mummy! such a thing never happened to me before,” she said, surprised and alarmed at the feeling she was aware of in herself. “And could we ever have thought!...”
— Все равно я не буду спать. Чтò за глупости спать! Мамаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! — говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. — И могли ли мы думать!...
It seemed to Natásha that even at the time she first saw Prince Andrew at Otrádnoe she had fallen in love with him. It was as if she feared this strange, unexpected happiness of meeting again the very man she had then chosen (she was firmly convinced she had done so) and of finding him, as it seemed, not indifferent to her. “And it had to happen that he should come specially to Petersburg while we are here. And it had to happen that we should meet at that ball. It is fate. Clearly it is fate that everything led up to this! Already then, directly I saw him I felt something peculiar.”
Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что-то особенное».
“What else did he say to you? What are those verses? Read them...” said her mother, thoughtfully, referring to some verses Prince Andrew had written in Natásha’s album.
— Чтò ж он тебе еще говорил? Какие стихи-то эти? Прочти... — задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.
“Mamma, one need not be ashamed of his being a widower?”
— Мама, это не стыдно, что он вдовец?
“Don’t, Natásha! Pray to God. ‘Marriages are made in heaven,’” said her mother.
— Полно, Наташа. Молись Богу. Les mariages se font dans les cieux.
“Darling Mummy, how I love you! How happy I am!” cried Natásha, shedding tears of joy and excitement and embracing her mother.
— Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! — крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.
At that very time Prince Andrew was sitting with Pierre and telling him of his love for Natásha and his firm resolve to make her his wife.
В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и о твердо-взятом намерении жениться на ней.
That day Countess Hélène had a reception at her house. The French ambassador was there, and a foreign prince of the blood who had of late become a frequent visitor of hers, and many brilliant ladies and gentlemen. Pierre, who had come downstairs, walked through the rooms and struck everyone by his preoccupied, absent-minded, and morose air.
————— В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей своим сосредоточенно-рассеянным и мрачным видом.
Since the ball he had felt the approach of a fit of nervous depression and had made desperate efforts to combat it. Since the intimacy of his wife with the royal prince, Pierre had unexpectedly been made a gentleman of the bedchamber, and from that time he had begun to feel oppressed and ashamed in court society, and dark thoughts of the vanity of all things human came to him oftener than before. At the same time the feeling he had noticed between his protégée Natásha and Prince Andrew accentuated his gloom by the contrast between his own position and his friend’s. He tried equally to avoid thinking about his wife, and about Natásha and Prince Andrew; and again everything seemed to him insignificant in comparison with eternity; again the question: for what? presented itself; and he forced himself to work day and night at Masonic labors, hoping to drive away the evil spirit that threatened him. Toward midnight, after he had left the countess’ apartments, he was sitting upstairs in a shabby dressing gown, copying out the original transaction of the Scottish lodge of Freemasons at a table in his low room cloudy with tobacco smoke, when someone came in. It was Prince Andrew.
Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемою им Наташей и князем Андреем, своею противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «к чему?». И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12-м часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху перед столом в накуренной, низкой комнате, в затасканном халате и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто-то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.
“Ah, it’s you!” said Pierre with a preoccupied, dissatisfied air. “And I, you see, am hard at it.” He pointed to his manuscript book with that air of escaping from the ills of life with which unhappy people look at their work.
— А, это вы, — сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. — А я вот работаю, — сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.
Prince Andrew, with a beaming, ecstatic expression of renewed life on his face, paused in front of Pierre and, not noticing his sad look, smiled at him with the egotism of joy.
Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему.
“Well, dear heart,” said he, “I wanted to tell you about it yesterday and I have come to do so today. I never experienced anything like it before. I am in love, my friend!”
— Ну, душа моя, — сказал он, — я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.
Suddenly Pierre heaved a deep sigh and dumped his heavy person down on the sofa beside Prince Andrew.
Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.
“With Natásha Rostóva, yes?” said he.
— В Наташу Ростову, да? — сказал он.
“Yes, yes! Who else should it be? I should never have believed it, but the feeling is stronger than I. Yesterday I tormented myself and suffered, but I would not exchange even that torment for anything in the world, I have not lived till now. At last I live, but I can’t live without her! But can she love me?... I am too old for her.... Why don’t you speak?”
— Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за чтò в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?... Я стар для нее... Что ты не говоришь?...
“I? I? What did I tell you?” said Pierre suddenly, rising and beginning to pace up and down the room. “I always thought it.... That girl is such a treasure... she is a rare girl.... My dear friend, I entreat you, don’t philosophize, don’t doubt, marry, marry, marry.... And I am sure there will not be a happier man than you.”
— Я? Я? Чтò я говорил вам, — вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. — Я всегда это думал... Эта девушка такое сокровище, такое... Это редкая девушка... Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь... И я уверен, что счастливее вас не будет человека.
“But what of her?”
— Но она?
“She loves you.”
— Она любит вас.
“Don’t talk rubbish...” said Prince Andrew, smiling and looking into Pierre’s eyes.
— Не говори вздору... — сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
“She does, I know,” Pierre cried fiercely.
— Любит, я знаю, — сердито закричал Пьер.
“But do listen,” returned Prince Andrew, holding him by the arm. “Do you know the condition I am in? I must talk about it to someone.”
— Нет, слушай, — сказал князь Андрей, останавливая его за руку. — Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать всё кому-нибудь.
“Well, go on, go on. I am very glad,” said Pierre, and his face really changed, his brow became smooth, and he listened gladly to Prince Andrew. Prince Andrew seemed, and really was, quite a different, quite a new man. Where was his spleen, his contempt for life, his disillusionment? Pierre was the only person to whom he made up his mind to speak openly; and to him he told all that was in his soul. Now he boldly and lightly made plans for an extended future, said he could not sacrifice his own happiness to his father’s caprice, and spoke of how he would either make his father consent to this marriage and love her, or would do without his consent; then he marveled at the feeling that had mastered him as at something strange, apart from and independent of himself.
— Ну, ну, говорите, я очень рад, — говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но за то он ему высказывал всё, чтò у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что-то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
“I should not have believed anyone who told me that I was capable of such love,” said Prince Andrew. “It is not at all the same feeling that I knew in the past. The whole world is now for me divided into two halves: one half is she, and there all is joy, hope, light: the other half is everything where she is not, and there is all gloom and darkness....”
— Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, — говорил князь Андрей. — Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна — она и там всё счастье, надежда, свет; другая половина — всё, где ее нет, там всё уныние и темнота...
“Darkness and gloom,” reiterated Pierre: “yes, yes, I understand that.”
— Темнота и мрак, — повторил Пьер, — да, да, я понимаю это.
“I cannot help loving the light, it is not my fault. And I am very happy! You understand me? I know you are glad for my sake.”
— Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
“Yes, yes,” Pierre assented, looking at his friend with a touched and sad expression in his eyes. The brighter Prince Andrew’s lot appeared to him, the gloomier seemed his own.
— Да, да, — подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.