Pierre, after all, had not managed to choose a career for himself in Petersburg, and had been expelled from there for riotous conduct and sent to Moscow. The story told about him at Count Rostóv’s was true. Pierre had taken part in tying a policeman to a bear. He had now been for some days in Moscow and was staying as usual at his father’s house. Though he expected that the story of his escapade would be already known in Moscow and that the ladies about his father—who were never favorably disposed toward him—would have used it to turn the count against him, he nevertheless on the day of his arrival went to his father’s part of the house. Entering the drawing room, where the princesses spent most of their time, he greeted the ladies, two of whom were sitting at embroidery frames while a third read aloud. It was the eldest who was reading—the one who had met Anna Mikháylovna. The two younger ones were embroidering: both were rosy and pretty and they differed only in that one had a little mole on her lip which made her much prettier. Pierre was received as if he were a corpse or a leper. The eldest princess paused in her reading and silently stared at him with frightened eyes; the second assumed precisely the same expression; while the youngest, the one with the mole, who was of a cheerful and lively disposition, bent over her frame to hide a smile probably evoked by the amusing scene she foresaw. She drew her wool down through the canvas and, scarcely able to refrain from laughing, stooped as if trying to make out the pattern.
Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё-таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.
“How do you do, cousin?” said Pierre. “You don’t recognize me?”
— Bonjour, ma cousine, — сказал Пьер. — Vous ne me reconnaissez pas?
“I recognize you only too well, too well.”
— Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
“How is the count? Can I see him?” asked Pierre, awkwardly as usual, but unabashed.
— Как здоровье графа? Могу я видеть его? — спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
“The count is suffering physically and mentally, and apparently you have done your best to increase his mental sufferings.”
— Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
“Can I see the count?” Pierre again asked.
— Могу я видеть графа? — повторил Пьер.
“Hm.... If you wish to kill him, to kill him outright, you can see him... Olga, go and see whether Uncle’s beef tea is ready—it is almost time,” she added, giving Pierre to understand that they were busy, and busy making his father comfortable, while evidently he, Pierre, was only busy causing him annoyance.
— Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, — прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.
Olga went out. Pierre stood looking at the sisters; then he bowed and said: “Then I will go to my rooms. You will let me know when I can see him.”
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал: — Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.
And he left the room, followed by the low but ringing laughter of the sister with the mole.
Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.
Next day Prince Vasíli had arrived and settled in the count’s house. He sent for Pierre and said to him: “My dear fellow, if you are going to behave here as you did in Petersburg, you will end very badly; that is all I have to say to you. The count is very, very ill, and you must not see him at all.”
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему: — Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c’est tout ce que je vous dis. Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.
Since then Pierre had not been disturbed and had spent the whole time in his rooms upstairs.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.
When Borís appeared at his door Pierre was pacing up and down his room, stopping occasionally at a corner to make menacing gestures at the wall, as if running a sword through an invisible foe, and glaring savagely over his spectacles, and then again resuming his walk, muttering indistinct words, shrugging his shoulders and gesticulating.
В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.
“England is done for,” said he, scowling and pointing his finger at someone unseen. “Mr. Pitt, as a traitor to the nation and to the rights of man, is sentenced to...” But before Pierre—who at that moment imagined himself to be Napoleon in person and to have just effected the dangerous crossing of the Straits of Dover and captured London—could pronounce Pitt’s sentence, he saw a well-built and handsome young officer entering his room. Pierre paused. He had left Moscow when Borís was a boy of fourteen, and had quite forgotten him, but in his usual impulsive and hearty way he took Borís by the hand with a friendly smile.
— L’Angleterre a vécu, — проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого-то пальцем. — М. Pitt comme traitre à la nation et au droit des gens est condamné à... — Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па-де-Кале и завоевав Лондон, — как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.
“Do you remember me?” asked Borís quietly with a pleasant smile. “I have come with my mother to see the count, but it seems he is not well.”
— Вы меня помните? — спокойно, с приятною улыбкой сказал Борис. — Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.
“Yes, it seems he is ill. People are always disturbing him,” answered Pierre, trying to remember who this young man was.
— Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, — отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.
Borís felt that Pierre did not recognize him but did not consider it necessary to introduce himself, and without experiencing the least embarrassment looked Pierre straight in the face.
Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.
“Count Rostóv asks you to come to dinner today,” said he, after a considerable pause which made Pierre feel uncomfortable.
— Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, — сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.
“Ah, Count Rostóv!” exclaimed Pierre joyfully. “Then you are his son, Ilyá? Only fancy, I didn’t know you at first. Do you remember how we went to the Sparrow Hills with Madame Jacquot?... It’s such an age...”
— A! Граф Ростов! — радостно заговорил Пьер. — Так вы его сын, Илья? Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили с m-me Jacquot... давно.
“You are mistaken,” said Borís deliberately, with a bold and slightly sarcastic smile. “I am Borís, son of Princess Anna Mikháylovna Drubetskáya. Rostóv, the father, is Ilyá, and his son is Nicholas. I never knew any Madame Jacquot.”
— Вы ошибаетесь, — неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. — Я Борис, сын княгини Анны Михайлоны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына — Николаем. И я m-me Jacquot никакой не знал.
Pierre shook his head and arms as if attacked by mosquitoes or bees.
Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.
“Oh dear, what am I thinking about? I’ve mixed everything up. One has so many relatives in Moscow! So you are Borís? Of course. Well, now we know where we are. And what do you think of the Boulogne expedition? The English will come off badly, you know, if Napoleon gets across the Channel. I think the expedition is quite feasible. If only Villeneuve doesn’t make a mess of things!”
— Ах, ну чтò это! я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис... да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о Булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал? Я думаю, что экспедиция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!
Borís knew nothing about the Boulogne expedition; he did not read the papers and it was the first time he had heard Villeneuve’s name.
Борис ничего не знал о Булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.
“We here in Moscow are more occupied with dinner parties and scandal than with politics,” said he in his quiet ironical tone. “I know nothing about it and have not thought about it. Moscow is chiefly busy with gossip,” he continued. “Just now they are talking about you and your father.”
— Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, — сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. — Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, — продолжал он. — Теперь говорят про вас и про графа.
Pierre smiled in his good-natured way as if afraid for his companion’s sake that the latter might say something he would afterwards regret. But Borís spoke distinctly, clearly, and dryly, looking straight into Pierre’s eyes.
Пьер улыбнулся своею доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.
“Moscow has nothing else to do but gossip,” Borís went on. “Everybody is wondering to whom the count will leave his fortune, though he may perhaps outlive us all, as I sincerely hope he will...”
— Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю...
“Yes, it is all very horrid,” interrupted Pierre, “very horrid.” Pierre was still afraid that this officer might inadvertently say something disconcerting to himself.
— Да, это всё очень тяжело, — подхватил Пьер, — очень тяжело. — Пьер всё боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.
“And it must seem to you,” said Borís flushing slightly, but not changing his tone or attitude, “it must seem to you that everyone is trying to get something out of the rich man?”
— А вам должно казаться, — говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса и позы, — вам должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что-нибудь от богача.
“So it does,” thought Pierre.
«Так и есть», подумал Пьер.
“But I just wish to say, to avoid misunderstandings, that you are quite mistaken if you reckon me or my mother among such people. We are very poor, but for my own part at any rate, for the very reason that your father is rich, I don’t regard myself as a relation of his, and neither I nor my mother would ever ask or take anything from him.”
— А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но, я по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.
For a long time Pierre could not understand, but when he did, he jumped up from the sofa, seized Borís under the elbow in his quick, clumsy way, and, blushing far more than Borís, began to speak with a feeling of mingled shame and vexation.
Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.
“Well, this is strange! Do you suppose I... who could think?... I know very well...”
— Вот это странно! Я разве... да и кто ж мог думать... Я очень знаю...
But Borís again interrupted him.
Но Борис опять перебил его:
“I am glad I have spoken out fully. Perhaps you did not like it? You must excuse me,” said he, putting Pierre at ease instead of being put at ease by him, “but I hope I have not offended you. I always make it a rule to speak out... Well, what answer am I to take? Will you come to dinner at the Rostóvs’?”
— Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб быть успокоиваемым им, — но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо... Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
And Borís, having apparently relieved himself of an onerous duty and extricated himself from an awkward situation and placed another in it, became quite pleasant again.
И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.
“No, but I say,” said Pierre, calming down, “you are a wonderful fellow! What you have just said is good, very good. Of course you don’t know me. We have not met for such a long time... not since we were children. You might think that I... I understand, quite understand. I could not have done it myself, I should not have had the courage, but it’s splendid. I am very glad to have made your acquaintance. It’s queer,” he added after a pause, “that you should have suspected me!” He began to laugh. “Well, what of it! I hope we’ll get better acquainted,” and he pressed Borís’ hand. “Do you know, I have not once been in to see the count. He has not sent for me.... I am sorry for him as a man, but what can one do?”
— Нет, послушайте, — сказал Пьер, успокоиваясь. — Вы удивительный человек. То, чтò вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались... детьми еще... Вы можете предполагать во мне... Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, —прибавил он, помолчав и улыбаясь, — что вы во мне предполагали! — Он засмеялся. — Ну, да чтò ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. — Он пожал руку Борису. — Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал... Мне его жалко, как человека... Но чтò же делать?
“And so you think Napoleon will manage to get an army across?” asked Borís with a smile.
— И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? — спросил Борис, улыбаясь.
Pierre saw that Borís wished to change the subject, and being of the same mind he began explaining the advantages and disadvantages of the Boulogne expedition.
Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды Булонского предприятия.
A footman came in to summon Borís—the princess was going. Pierre, in order to make Borís’ better acquaintance, promised to come to dinner, and warmly pressing his hand looked affectionately over his spectacles into Borís’ eyes. After he had gone Pierre continued pacing up and down the room for a long time, no longer piercing an imaginary foe with his imaginary sword, but smiling at the remembrance of that pleasant, intelligent, and resolute young man.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки... По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
As often happens in early youth, especially to one who leads a lonely life, he felt an unaccountable tenderness for this young man and made up his mind that they would be friends.
Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.
Prince Vasíli saw the princess off. She held a handkerchief to her eyes and her face was tearful.
Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.
“It is dreadful, dreadful!” she was saying, “but cost me what it may I shall do my duty. I will come and spend the night. He must not be left like this. Every moment is precious. I can’t think why his nieces put it off. Perhaps God will help me to find a way to prepare him!... Adieu, Prince! May God support you...”
— Это ужасно! ужасно! — говорила она, — но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!.. Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne...
“Adieu, ma bonne,” answered Prince Vasíli turning away from her.
— Adieu, ma bonne, — отвечал князь Василий, повертываясь от нее.
“Oh, he is in a dreadful state,” said the mother to her son when they were in the carriage. “He hardly recognizes anybody.”
— Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. — Он почти никого не узнает.
“I don’t understand, Mamma—what is his attitude to Pierre?” asked the son.
— Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? — спросил сын.
“The will will show that, my dear; our fate also depends on it.”
— Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит...
“But why do you expect that he will leave us anything?”
— Но почему вы думаете, что он оставит что-нибудь нам?
“Ah, my dear! He is so rich, and we are so poor!”
— Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!
“Well, that is hardly a sufficient reason, Mamma...”
— Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
“Oh, Heaven! How ill he is!” exclaimed the mother.
— Ах, Боже мой! Боже мой! как он плох! — восклицала мать.