After Anna Mikháylovna had driven off with her son to visit Count Cyril Vladímirovich Bezúkhov, Countess Rostóva sat for a long time all alone applying her handkerchief to her eyes. At last she rang.
Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухову, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.
“What is the matter with you, my dear?” she said crossly to the maid who kept her waiting some minutes. “Don’t you wish to serve me? Then I’ll find you another place.”
— Чтò вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, чтò ли? Так я вам найду место.
The countess was upset by her friend’s sorrow and humiliating poverty, and was therefore out of sorts, a state of mind which with her always found expression in calling her maid “my dear” and speaking to her with exaggerated politeness.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, чтò выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы».
“I am very sorry, ma’am,” answered the maid.
— Виновата-с, — сказала горничная.
“Ask the count to come to me.”
— Попросите ко мне графа.
The count came waddling in to see his wife with a rather guilty look as usual.
Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.
“Well, little countess? What a sauté of game au madère we are to have, my dear! I tasted it. The thousand rubles I paid for Tarás were not ill-spent. He is worth it!”
— Ну, графинюшка! какое sauté au madère из рябчиков будет, ma chère! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стóит!
He sat down by his wife, his elbows on his knees and his hands ruffling his gray hair.
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.
“What are your commands, little countess?”
— Что прикажете, графинюшка?
“You see, my dear... What’s that mess?” she said, pointing to his waistcoat. “It’s the sauté, most likely,” she added with a smile. “Well, you see, Count, I want some money.”
— Вот чтò, мой друг, — что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это сотэ, верно, — прибавила она улыбаясь. — Вот чтò, граф: мне денег нужно.
Her face became sad.
Лицо ее стало печально.
“Oh, little countess!” ... and the count began bustling to get out his pocketbook.
— Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник.
“I want a great deal, Count! I want five hundred rubles,” and taking out her cambric handkerchief she began wiping her husband’s waistcoat.
— Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
“Yes, immediately, immediately! Hey, who’s there?” he called out in a tone only used by persons who are certain that those they call will rush to obey the summons. “Send Dmítri to me!”
— Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!
Dmítri, a man of good family who had been brought up in the count’s house and now managed all his affairs, stepped softly into the room.
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
“This is what I want, my dear fellow,” said the count to the deferential young man who had entered. “Bring me...” he reflected a moment, “yes, bring me seven hundred rubles, yes! But mind, don’t bring me such tattered and dirty notes as last time, but nice clean ones for the countess.”
— Вот чтò, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне... — он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
“Yes, Dmítri, clean ones, please,” said the countess, sighing deeply.
— Да, Митенька, пожалуйста, чтобы чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая.
“When would you like them, your excellency?” asked Dmítri. “Allow me to inform you... But, don’t be uneasy,” he added, noticing that the count was beginning to breathe heavily and quickly which was always a sign of approaching anger. “I was forgetting... Do you wish it brought at once?”
— Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что... Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, чтò всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал... Сию минуту прикажете доставить?
“Yes, yes; just so! Bring it. Give it to the countess.”
— Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай.
“What a treasure that Dmítri is,” added the count with a smile when the young man had departed. “There is never any ‘impossible’ with him. That’s a thing I hate! Everything is possible.”
— Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
“Ah, money, Count, money! How much sorrow it causes in the world,” said the countess. “But I am in great need of this sum.”
— Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны.
“You, my little countess, are a notorious spendthrift,” said the count, and having kissed his wife’s hand he went back to his study.
— Вы, графинюшка, мотовка известная, — проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
When Anna Mikháylovna returned from Count Bezúkhov’s the money, all in clean notes, was lying ready under a handkerchief on the countess’ little table, and Anna Mikháylovna noticed that something was agitating her.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухова, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена.
“Well, my dear?” asked the countess.
— Ну, чтò, мой друг? — спросила графиня.
“Oh, what a terrible state he is in! One would not know him, he is so ill! I was only there a few moments and hardly said a word...”
— Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала...
“Annette, for heaven’s sake don’t refuse me,” the countess began, with a blush that looked very strange on her thin, dignified, elderly face, and she took the money from under the handkerchief.
— Annette, ради Бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, чтò так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.
Anna Mikháylovna instantly guessed her intention and stooped to be ready to embrace the countess at the appropriate moment.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
“This is for Borís from me, for his outfit.”
— Вот Борису от меня, на шитье мундира...
Anna Mikháylovna was already embracing her and weeping. The countess wept too. They wept because they were friends, and because they were kindhearted, and because they—friends from childhood—had to think about such a base thing as money, and because their youth was over.... But those tears were pleasant to them both.
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что подруги молодости, заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла... Но слезы обеих были приятны...