The old count, who had always kept up an enormous hunting establishment but had now handed it all completely over to his son’s care, being in very good spirits on this fifteenth of September, prepared to go out with the others.
Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день, 15-го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать.
In an hour’s time the whole hunting party was at the porch. Nicholas, with a stern and serious air which showed that now was no time for attending to trifles, went past Natásha and Pétya who were trying to tell him something. He had a look at all the details of the hunt, sent a pack of hounds and huntsmen on ahead to find the quarry, mounted his chestnut Donéts, and whistling to his own leash of borzois, set off across the threshing ground to a field leading to the Otrádnoe wood. The old count’s horse, a sorrel gelding called Viflyánka, was led by the groom in attendance on him, while the count himself was to drive in a small trap straight to a spot reserved for him.
Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что-то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к Отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меренка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянной; сам же он должен был прямо выехать в дрожечках на оставленный ему лаз.
They were taking fifty-four hounds, with six hunt attendants and whippers-in. Besides the family, there were eight borzoi kennelmen and more than forty borzois, so that, with the borzois on the leash belonging to members of the family, there were about a hundred and thirty dogs and twenty horsemen.
Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми выехало доезжачими и выжлятниками 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130-ти собак и 20-ти конных охотников.
Each dog knew its master and its call. Each man in the hunt knew his business, his place, what he had to do. As soon as they had passed the fence they all spread out evenly and quietly, without noise or talk, along the road and field leading to the Otrádnoe covert.
Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к Отрадненскому лесу.
The horses stepped over the field as over a thick carpet, now and then splashing into puddles as they crossed a road. The misty sky still seemed to descend evenly and imperceptibly toward the earth, the air was still, warm, and silent. Occasionally the whistle of a huntsman, the snort of a horse, the crack of a whip, or the whine of a straggling hound could be heard.
Как по пушному ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистыванье охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте.
When they had gone a little less than a mile, five more riders with dogs appeared out of the mist, approaching the Rostóvs. In front rode a fresh-looking, handsome old man with a large gray mustache.
Когда отъехали с версту, навстречу Ростовской охоте из тумана показалось еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами.
“Good morning, Uncle!” said Nicholas, when the old man drew near.
— Здравствуйте, дядюшка, — сказал Николай, когда старик подъехал к нему.
“That’s it. Come on!... I was sure of it,” began “Uncle.” (He was a distant relative of the Rostóvs’, a man of small means, and their neighbor.) “I knew you wouldn’t be able to resist it and it’s a good thing you’re going. That’s it! Come on!” (This was “Uncle’s” favorite expression.) “Take the covert at once, for my Gírchik says the Ilágins are at Kornikí with their hounds. That’s it. Come on!... They’ll take the cubs from under your very nose.”
— Чистое дело марш!... Так и знал, — заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), — так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) — Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя — чистое дело марш! — под носом выводок возьмут.
“That’s where I’m going. Shall we join up our packs?” asked Nicholas.
— Туда и иду. Чтò же, свалить стаи? — спросил Николай, — свалить...
The hounds were joined into one pack, and “Uncle” and Nicholas rode on side by side. Natásha, muffled up in shawls which did not hide her eager face and shining eyes, galloped up to them. She was followed by Pétya who always kept close to her, by Michael, a huntsman, and by a groom appointed to look after her. Pétya, who was laughing, whipped and pulled at his horse. Natásha sat easily and confidently on her black Arábchik and reined him in without effort with a firm hand.
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из-под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой-охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему-то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верною рукой, без усилия, осадила его.
“Uncle” looked round disapprovingly at Pétya and Natásha. He did not like to combine frivolity with the serious business of hunting.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.
“Good morning, Uncle! We are going too!” shouted Pétya.
— Здравствуйте, дядюшка, и мы едем, — прокричал Петя.
“Good morning, good morning! But don’t go overriding the hounds,” said “Uncle” sternly.
— Здравствуйте-то, здравствуйте, да собак не передавите, — строго сказал дядюшка.
“Nicholas, what a fine dog Truníla is! He knew me,” said Natásha, referring to her favorite hound.
— Николинька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, — сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.
“In the first place, Truníla is not a ‘dog,’ but a harrier,” thought Nicholas, and looked sternly at his sister, trying to make her feel the distance that ought to separate them at that moment. Natásha understood it.
«Трунила, во-первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.
“You mustn’t think we’ll be in anyone’s way, Uncle,” she said. “We’ll go to our places and won’t budge.”
— Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому-нибудь, — сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.
“A good thing too, little countess,” said “Uncle,” “only mind you don’t fall off your horse,” he added, “because—that’s it, come on!—you’ve nothing to hold on to.”
— И хорошее дело, графинечка, — сказал дядюшка. — Только с лошади-то не упадите, — прибавил он: — а то — чистое дело марш! — не на чем держаться-то.
The oasis of the Otrádnoe covert came in sight a few hundred yards off, the huntsmen were already nearing it. Rostóv, having finally settled with “Uncle” where they should set on the hounds, and having shown Natásha where she was to stand—a spot where nothing could possibly run out—went round above the ravine.
Остров Отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.
“Well, nephew, you’re going for a big wolf,” said “Uncle.” “Mind and don’t let her slip!”
— Ну, племянничек, на матерого становишься, — сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).
“That’s as may happen,” answered Rostóv. “Karáy, here!” he shouted, answering “Uncle’s” remark by this call to his borzoi. Karáy was a shaggy old dog with a hanging jowl, famous for having tackled a big wolf unaided. They all took up their places.
— Как придется, отвечал Ростов. — Карай, фюит! — крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
The old count, knowing his son’s ardor in the hunt, hurried so as not to be late, and the huntsmen had not yet reached their places when Count Ilyá Rostóv, cheerful, flushed, and with quivering cheeks, drove up with his black horses over the winter rye to the place reserved for him, where a wolf might come out. Having straightened his coat and fastened on his hunting knives and horn, he mounted his good, sleek, well-fed, and comfortable horse, Viflyánka, which was turning gray, like himself. His horses and trap were sent home. Count Ilyá Rostóv, though not at heart a keen sportsman, knew the rules of the hunt well, and rode to the bushy edge of the road where he was to stand, arranged his reins, settled himself in the saddle, and, feeling that he was ready, looked about with a smile.
Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.
Beside him was Simon Chekmár, his personal attendant, an old horseman now somewhat stiff in the saddle. Chekmár held in leash three formidable wolfhounds, who had, however, grown fat like their master and his horse. Two wise old dogs lay down unleashed. Some hundred paces farther along the edge of the wood stood Mítka, the count’s other groom, a daring horseman and keen rider to hounds. Before the hunt, by old custom, the count had drunk a silver cupful of mulled brandy, taken a snack, and washed it down with half a bottle of his favorite Bordeaux.
Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, — волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.
He was somewhat flushed with the wine and the drive. His eyes were rather moist and glittered more than usual, and as he sat in his saddle, wrapped up in his fur coat, he looked like a child taken out for an outing.
Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять.
The thin, hollow-cheeked Chekmár, having got everything ready, kept glancing at his master with whom he had lived on the best of terms for thirty years, and understanding the mood he was in expected a pleasant chat. A third person rode up circumspectly through the wood (it was plain that he had had a lesson) and stopped behind the count. This person was a gray-bearded old man in a woman’s cloak, with a tall peaked cap on his head. He was the buffoon, who went by a woman’s name, Nastásya Ivánovna.
Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
“Well, Nastásya Ivánovna!” whispered the count, winking at him. “If you scare away the beast, Daniel’ll give it you!”
— Ну, Настасья Ивановна, — подмигивая ему, шопотом сказал граф, — ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.
“I know a thing or two myself!” said Nastásya Ivánovna.
— Я сам... с усам, — сказал Настасья Ивановна.
“Hush!” whispered the count and turned to Simon. “Have you seen the young countess?” he asked. “Where is she?”
— Шшшш! — зашикал граф и обратился к Семену. — Наталью Ильиничну видел? — спросил он у Семена. — Где она?
“With young Count Peter, by the Zhárov rank grass,” answered Simon, smiling. “Though she’s a lady, she’s very fond of hunting.”
— Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьянов стали, — отвечал Семен улыбаясь. — Тоже дамы, а охоту большую имеют.
“And you’re surprised at the way she rides, Simon, eh?” said the count. “She’s as good as many a man!”
— А ты удивляешься, Семен, как она ездит... а? — сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
“Of course! It’s marvelous. So bold, so easy!”
— Как не дивиться? Смело, ловко!
“And Nicholas? Where is he? By the Lyádov upland, isn’t he?”
— А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? — всё шопотом спрашивал граф.
“Yes, sir. He knows where to stand. He understands the matter so well that Daniel and I are often quite astounded,” said Simon, well knowing what would please his master.
— Так точно-с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, — говорил Семен, зная, чем угодить барину.
“Rides well, eh? And how well he looks on his horse, eh?”
— Хорошо ездит, а? А на коне-то каков, а?
“A perfect picture! How he chased a fox out of the rank grass by the Zavárzinsk thicket the other day! Leaped a fearful place; what a sight when they rushed from the covert... the horse worth a thousand rubles and the rider beyond all price! Yes, one would have to search far to find another as smart.”
— Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть — лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да, уж такого молодца поискать!
“To search far...” repeated the count, evidently sorry Simon had not said more. “To search far,” he said, turning back the skirt of his coat to get at his snuffbox.
— Поискать... — повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. — Поискать, — сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
“The other day when he came out from Mass in full uniform, Michael Sidórych...” Simon did not finish, for on the still air he had distinctly caught the music of the hunt with only two or three hounds giving tongue. He bent down his head and listened, shaking a warning finger at his master. “They are on the scent of the cubs...” he whispered, “straight to the Lyádov uplands.”
— Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил-то Сидорыч... — Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. — На выводок натекли... — прошептал он, прямо на Лядовской повели.
The count, forgetting to smooth out the smile on his face, looked into the distance straight before him, down the narrow open space, holding the snuffbox in his hand but not taking any. After the cry of the hounds came the deep tones of the wolf call from Daniel’s hunting horn; the pack joined the first three hounds and they could be heard in full cry, with that peculiar lift in the note that indicates that they are after a wolf. The whippers-in no longer set on the hounds, but changed to the cry of ulyulyu, and above the others rose Daniel’s voice, now a deep bass, now piercingly shrill. His voice seemed to fill the whole wood and carried far beyond out into the open field.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из-за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно-тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из-за леса и звучал далеко в поле.
After listening a few moments in silence, the count and his attendant convinced themselves that the hounds had separated into two packs: the sound of the larger pack, eagerly giving tongue, began to die away in the distance, the other pack rushed by the wood past the count, and it was with this that Daniel’s voice was heard calling ulyulyu. The sounds of both packs mingled and broke apart again, but both were becoming more distant. Simon sighed and stooped to straighten the leash a young borzoi had entangled; the count too sighed and, noticing the snuffbox in his hand, opened it and took a pinch. “Back!” cried Simon to a borzoi that was pushing forward out of the wood. The count started and dropped the snuffbox. Nastásya Ivánovna dismounted to pick it up. The count and Simon were looking at him. Then, unexpectedly, as often happens, the sound of the hunt suddenly approached, as if the hounds in full cry and Daniel ulyulyuing were just in front of them.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. — Назад! — крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее. Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот-вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
The count turned and saw on his right Mítka staring at him with eyes starting out of his head, raising his cap and pointing before him to the other side.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.
“Look out!” he shouted, in a voice plainly showing that he had long fretted to utter that word, and letting the borzois slip he galloped toward the count.
— Береги! — закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.
The count and Simon galloped out of the wood and saw on their left a wolf which, softly swaying from side to side, was coming at a quiet lope farther to the left to the very place where they were standing. The angry borzois whined and getting free of the leash rushed past the horses’ feet at the wolf.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.
The wolf paused, turned its heavy forehead toward the dogs awkwardly, like a man suffering from the quinsy, and, still slightly swaying from side to side, gave a couple of leaps and with a swish of its tail disappeared into the skirt of the wood. At the same instant, with a cry like a wail, first one hound, then another, and then another, sprang helter-skelter from the wood opposite and the whole pack rushed across the field toward the very spot where the wolf had disappeared. The hazel bushes parted behind the hounds and Daniel’s chestnut horse appeared, dark with sweat. On its long back sat Daniel, hunched forward, capless, his disheveled gray hair hanging over his flushed, perspiring face.
Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данило без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.
“Ulyulyulyu! ulyulyu!...” he cried. When he caught sight of the count his eyes flashed lightning.
— Улюлюлю, улюлю!... — кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
“Blast you!” he shouted, holding up his whip threateningly at the count.
— Ж... — крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.
“You’ve let the wolf go!... What sportsmen!” and as if scorning to say more to the frightened and shamefaced count, he lashed the heaving flanks of his sweating chestnut gelding with all the anger the count had aroused and flew off after the hounds. The count, like a punished schoolboy, looked round, trying by a smile to win Simon’s sympathy for his plight. But Simon was no longer there. He was galloping round by the bushes while the field was coming up on both sides, all trying to head the wolf, but it vanished into the wood before they could do so.
— Про...ли волка-то!.. охотники! — И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всею злобой, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.