Nicholas Rostóv meanwhile remained at his post, waiting for the wolf. By the way the hunt approached and receded, by the cries of the dogs whose notes were familiar to him, by the way the voices of the huntsmen approached, receded, and rose, he realized what was happening at the copse. He knew that young and old wolves were there, that the hounds had separated into two packs, that somewhere a wolf was being chased, and that something had gone wrong. He expected the wolf to come his way any moment. He made thousands of different conjectures as to where and from what side the beast would come and how he would set upon it. Hope alternated with despair. Several times he addressed a prayer to God that the wolf should come his way. He prayed with that passionate and shamefaced feeling with which men pray at moments of great excitement arising from trivial causes. “What would it be to Thee to do this for me?” he said to God. “I know Thou art great, and that it is a sin to ask this of Thee, but for God’s sake do let the old wolf come my way and let Karáy spring at it—in sight of ‘Uncle’ who is watching from over there—and seize it by the throat in a death grip!” A thousand times during that half-hour Rostóv cast eager and restless glances over the edge of the wood, with the two scraggy oaks rising above the aspen undergrowth and the gully with its water-worn side and “Uncle’s” cap just visible above the bush on his right.
Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, чтó совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где-нибудь травили, и что что-нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбой о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стóит, — говорил он Богу, — сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах «дядюшки», который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвою хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из-за куста направо.
“No, I shan’t have such luck,” thought Rostóv, “yet what wouldn’t it be worth! It is not to be! Everywhere, at cards and in war, I am always unlucky.” Memories of Austerlitz and of Dólokhov flashed rapidly and clearly through his mind. “Only once in my life to get an old wolf, I want only that!” thought he, straining eyes and ears and looking to the left and then to the right and listening to the slightest variation of note in the cries of the dogs. Again he looked to the right and saw something running toward him across the deserted field. “No, it can’t be!” thought Rostóv, taking a deep breath, as a man does at the coming of something long hoped for. The height of happiness was reached—and so simply, without warning, or noise, or display, that Rostóv could not believe his eyes and remained in doubt for over a second. The wolf ran forward and jumped heavily over a gully that lay in her path. She was an old animal with a gray back and big reddish belly. She ran without hurry, evidently feeling sure that no one saw her. Rostóv, holding his breath, looked round at the borzois. They stood or lay not seeing the wolf or understanding the situation. Old Karáy had turned his head and was angrily searching for fleas, baring his yellow teeth and snapping at his hind legs.
«Нет, не будет этого счастья, — думал Ростов, — а чтó бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что-то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, чтó было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье — и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.
“Ulyulyulyu!” whispered Rostóv, pouting his lips. The borzois jumped up, jerking the rings of the leashes and pricking their ears. Karáy finished scratching his hindquarters and, cocking his ears, got up with quivering tail from which tufts of matted hair hung down.
— Улюлюлю, — шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.
“Shall I loose them or not?” Nicholas asked himself as the wolf approached him coming from the copse. Suddenly the wolf’s whole physiognomy changed: she shuddered, seeing what she had probably never seen before—human eyes fixed upon her—and turning her head a little toward Rostóv, she paused. “Back or forward? Eh, no matter, forward...” the wolf seemed to say to herself, and she moved forward without again looking round and with a quiet, long, easy yet resolute lope.
«Пускать? не пускать?» говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился — назад или вперед? «Э! всё равно, вперед!..» видно, — как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.
“Ulyulyu!” cried Nicholas, in a voice not his own, and of its own accord his good horse darted headlong downhill, leaping over gullies to head off the wolf, and the borzois passed it, running faster still. Nicholas did not hear his own cry nor feel that he was galloping, nor see the borzois, nor the ground over which he went: he saw only the wolf, who, increasing her speed, bounded on in the same direction along the hollow. The first to come into view was Mílka, with her black markings and powerful quarters, gaining upon the wolf. Nearer and nearer... now she was ahead of it; but the wolf turned its head to face her, and instead of putting on speed as she usually did Mílka suddenly raised her tail and stiffened her forelegs.
— Улюлю!... — не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал ни своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе... вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как это она всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.
“Ulyulyulyulyu!” shouted Nicholas.
— Улюлюлюлю! — кричал Николай.
The reddish Lyubím rushed forward from behind Mílka, sprang impetuously at the wolf, and seized it by its hindquarters, but immediately jumped aside in terror. The wolf crouched, gnashed her teeth, and again rose and bounded forward, followed at the distance of a couple of feet by all the borzois, who did not get any closer to her.
Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.
“She’ll get away! No, it’s impossible!” thought Nicholas, still shouting with a hoarse voice.
«Уйдет! Нет, это невозможно», — думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.
“Karáy, ulyulyu!...” he shouted, looking round for the old borzoi who was now his only hope. Karáy, with all the strength age had left him, stretched himself to the utmost and, watching the wolf, galloped heavily aside to intercept it. But the quickness of the wolf’s lope and the borzoi’s slower pace made it plain that Karáy had miscalculated. Nicholas could already see not far in front of him the wood where the wolf would certainly escape should she reach it. But, coming toward him, he saw hounds and a huntsman galloping almost straight at the wolf. There was still hope. A long, yellowish young borzoi, one Nicholas did not know, from another leash, rushed impetuously at the wolf from in front and almost knocked her over. But the wolf jumped up more quickly than anyone could have expected and, gnashing her teeth, flew at the yellowish borzoi, which, with a piercing yelp, fell with its head on the ground, bleeding from a gash in its side.
— Карай! Улюлю!... — кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами — и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.
“Karáy? Old fellow!...” wailed Nicholas.
— Караюшка! Отец!.. — плакал Николай...
Thanks to the delay caused by this crossing of the wolf’s path, the old dog with its felted hair hanging from its thigh was within five paces of it. As if aware of her danger, the wolf turned her eyes on Karáy, tucked her tail yet further between her legs, and increased her speed. But here Nicholas only saw that something happened to Karáy—the borzoi was suddenly on the wolf, and they rolled together down into a gully just in front of them.
Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут — Николай видел только, что что-то сделалось с Караем — он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.
That instant, when Nicholas saw the wolf struggling in the gully with the dogs, while from under them could be seen her gray hair and outstretched hind leg and her frightened choking head, with her ears laid back (Karáy was pinning her by the throat), was the happiest moment of his life. With his hand on his saddlebow, he was ready to dismount and stab the wolf, when she suddenly thrust her head up from among that mass of dogs, and then her forepaws were on the edge of the gully. She clicked her teeth (Karáy no longer had her by the throat), leaped with a movement of her hind legs out of the gully, and having disengaged herself from the dogs, with tail tucked in again, went forward. Karáy, his hair bristling, and probably bruised or wounded, climbed with difficulty out of the gully.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляснул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившеюся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылез из водомоины.
“Oh my God! Why?” Nicholas cried in despair.
— Боже мой! За что?... — с отчаянием закричал Николай.
“Uncle’s” huntsman was galloping from the other side across the wolf’s path and his borzois once more stopped the animal’s advance. She was again hemmed in.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Nicholas and his attendant, with “Uncle” and his huntsman, were all riding round the wolf, crying “ulyulyu!” shouting and preparing to dismount each moment that the wolf crouched back, and starting forward again every time she shook herself and moved toward the wood where she would be safe.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его.
Already, at the beginning of this chase, Daniel, hearing the ulyulyuing, had rushed out from the wood. He saw Karáy seize the wolf, and checked his horse, supposing the affair to be over. But when he saw that the horsemen did not dismount and that the wolf shook herself and ran for safety, Daniel set his chestnut galloping, not at the wolf but straight toward the wood, just as Karáy had run to cut the animal off. As a result of this, he galloped up to the wolf just when she had been stopped a second time by “Uncle’s” borzois.
Еще в начале этой травли, Данило, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек, Данило выпустил своего бурого не к волку, а прямою линией к засеке так же, как Карай, — на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Daniel galloped up silently, holding a naked dagger in his left hand and thrashing the laboring sides of his chestnut horse with his whip as if it were a flail.
Данило скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Nicholas neither saw nor heard Daniel until the chestnut, breathing heavily, panted past him, and he heard the fall of a body and saw Daniel lying on the wolf’s back among the dogs, trying to seize her by the ears. It was evident to the dogs, the hunters, and to the wolf herself that all was now over. The terrified wolf pressed back her ears and tried to rise, but the borzois stuck to her. Daniel rose a little, took a step, and with his whole weight, as if lying down to rest, fell on the wolf, seizing her by the ears. Nicholas was about to stab her, but Daniel whispered, “Don’t! We’ll gag her!” and, changing his position, set his foot on the wolf’s neck. A stick was thrust between her jaws and she was fastened with a leash, as if bridled, her legs were bound together, and Daniel rolled her over once or twice from side to side.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данило уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данило, привстав, сделал падающий шаг и всею тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данило прошептал: «Не надо, соструним», — и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данило раза два с одного бока на другой перевалил волка.
With happy, exhausted faces, they laid the old wolf, alive, on a shying and snorting horse and, accompanied by the dogs yelping at her, took her to the place where they were all to meet. The hounds had killed two of the cubs and the borzois three. The huntsmen assembled with their booty and their stories, and all came to look at the wolf, which, with her broad-browed head hanging down and the bitten stick between her jaws, gazed with great glassy eyes at this crowd of dogs and men surrounding her. When she was touched, she jerked her bound legs and looked wildly yet simply at everybody. Old Count Rostóv also rode up and touched the wolf.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
“Oh, what a formidable one!” said he. “A formidable one, eh?” he asked Daniel, who was standing near.
— О, материщий какой, — сказал он. — Матёрый, а? — спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
“Yes, your excellency,” answered Daniel, quickly doffing his cap.
— Матёрый, ваше сиятельство, — отвечал Данило, поспешно снимая шапку.
The count remembered the wolf he had let slip and his encounter with Daniel.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.
“Ah, but you are a crusty fellow, friend!” said the count. For sole reply Daniel gave him a shy, childlike, meek, and amiable smile.
— Однако, брат, ты сердит, — сказал граф. — Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткою и приятною улыбкой.