Toward evening Ilágin took leave of Nicholas, who found that they were so far from home that he accepted “Uncle’s” offer that the hunting party should spend the night in his little village of Mikháylovna.
Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту ночевать у него, у дядюшки, в его деревне Михайловке.
“And if you put up at my house that will be better still. That’s it, come on!” said “Uncle.” “You see it’s damp weather, and you could rest, and the little countess could be driven home in a trap.” “Uncle’s” offer was accepted. A huntsman was sent to Otrádnoe for a trap, while Nicholas rode with Natásha and Pétya to “Uncle’s” house.
— И если бы заехали ко мне — чистое дело марш! — сказал дядюшка, еще бы того лучше; видите, погода мокрая, говорил дядюшка, отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. — Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке.
Some five male domestic serfs, big and little, rushed out to the front porch to meet their master. A score of women serfs, old and young, as well as children, popped out from the back entrance to have a look at the hunters who were arriving. The presence of Natásha—a woman, a lady, and on horseback—raised the curiosity of the serfs to such a degree that many of them came up to her, stared her in the face, and unabashed by her presence made remarks about her as though she were some prodigy on show and not a human being able to hear or understand what was said about her.
Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъезжающих охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек, и не может слышать и понимать, чтò говорят о нем.
“Arínka! Look, she sits sideways! There she sits and her skirt dangles.... See, she’s got a little hunting horn!” “Goodness gracious! See her knife?...”
— Аринка, глянь-ка, на бочкю сидит! Сама сидит, а подол болтается... Вишь и рожок! — Батюшки-светы, ножик-то...
“Isn’t she a Tartar!”
— Вишь татарка!
“How is it you didn’t go head over heels?” asked the boldest of all, addressing Natásha directly.
— Как же ты не перекувыркнулась-то? — говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе.
“Uncle” dismounted at the porch of his little wooden house which stood in the midst of an overgrown garden and, after a glance at his retainers, shouted authoritatively that the superfluous ones should take themselves off and that all necessary preparations should be made to receive the guests and the visitors.
Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного заросшего садом домика и оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано всё нужное для приема гостей и охоты.
The serfs all dispersed. “Uncle” lifted Natásha off her horse and taking her hand led her up the rickety wooden steps of the porch. The house, with its bare, unplastered log walls, was not overclean—it did not seem that those living in it aimed at keeping it spotless—but neither was it noticeably neglected. In the entry there was a smell of fresh apples, and wolf and fox skins hung about.
Всё разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким досчатым ступеням крыльца. В доме, не оштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, — не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности. В сенях пахло свежими яблоками и висели волчьи и лисьи шкуры.
“Uncle” led the visitors through the anteroom into a small hall with a folding table and red chairs, then into the drawing room with a round birchwood table and a sofa, and finally into his private room where there was a tattered sofa, a worn carpet, and portraits of Suvórov, of the host’s father and mother, and of himself in military uniform. The study smelt strongly of tobacco and dogs. “Uncle” asked his visitors to sit down and make themselves at home, and then went out of the room. Rugáy, his back still muddy, came into the room and lay down on the sofa, cleaning himself with his tongue and teeth. Leading from the study was a passage in which a partition with ragged curtains could be seen. From behind this came women’s laughter and whispers. Natásha, Nicholas, and Pétya took off their wraps and sat down on the sofa. Pétya, leaning on his elbow, fell asleep at once. Natásha and Nicholas were silent. Their faces glowed, they were hungry and very cheerful. They looked at one another (now that the hunt was over and they were in the house, Nicholas no longer considered it necessary to show his manly superiority over his sister), Natásha gave him a wink, and neither refrained long from bursting into a peal of ringing laughter even before they had a pretext ready to account for it.
Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившеюся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из-за ширм слышался женский смех и шопот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своею сестрой); Наташа подмигнула брату и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха.
After a while “Uncle” came in, in a Cossack coat, blue trousers, and small top boots. And Natásha felt that this costume, the very one she had regarded with surprise and amusement at Otrádnoe, was just the right thing and not at all worse than a swallow-tail or frock coat. “Uncle” too was in high spirits and far from being offended by the brother’s and sister’s laughter (it could never enter his head that they might be laughing at his way of life) he himself joined in the merriment.
Немного погодя, дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном — был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло притти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху.
“That’s right, young countess, that’s it, come on! I never saw anyone like her!” said he, offering Nicholas a pipe with a long stem and, with a practiced motion of three fingers, taking down another that had been cut short. “She’s ridden all day like a man, and is as fresh as ever!”
— Вот так графиня молодая — чистое дело марш — другой такой не видывал! — сказал он, — подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев. — День отъездила, хоть мужчине в пору и как ни в чем не бывало!
Soon after “Uncle’s” reappearance the door was opened, evidently from the sound by a barefooted girl, and a stout, rosy, good-looking woman of about forty, with a double chin and full red lips, entered carrying a large loaded tray. With hospitable dignity and cordiality in her glance and in every motion, she looked at the visitors and, with a pleasant smile, bowed respectfully. In spite of her exceptional stoutness, which caused her to protrude her chest and stomach and throw back her head, this woman (who was “Uncle’s” housekeeper) trod very lightly. She went to the table, set down the tray, and with her plump white hands deftly took from it the bottles and various hors d’oeuvres and dishes and arranged them on the table. When she had finished, she stepped aside and stopped at the door with a smile on her face. “Here I am. I am she! Now do you understand ‘Uncle’?” her expression said to Rostóv. How could one help understanding? Not only Nicholas, but even Natásha understood the meaning of his puckered brow and the happy complacent smile that slightly puckered his lips when Anísya Fëdorovna entered. On the tray was a bottle of herb wine, different kinds of vodka, pickled mushrooms, rye cakes made with buttermilk, honey in the comb, still mead and sparkling mead, apples, nuts (raw and roasted), and nut-and-honey sweets. Afterwards she brought a freshly roasted chicken, ham, preserves made with honey, and preserves made with sugar.
Скоро после дядюшки отворила дверь, по звуку ног очевидно босая девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимною представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковою улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. — «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.
All this was the fruit of Anísya Fëdorovna’s housekeeping, gathered and prepared by her. The smell and taste of it all had a smack of Anísya Fëdorovna herself: a savor of juiciness, cleanliness, whiteness, and pleasant smiles.
Всё это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Всё это и пахло и отзывалось и имело вкус Анисьи Федоровны. Всё отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятною улыбкой.
“Take this, little Lady-Countess!” she kept saying, as she offered Natásha first one thing and then another. Natásha ate of everything and thought she had never seen or eaten such buttermilk cakes, such aromatic jam, such honey-and-nut sweets, or such a chicken anywhere. Anísya Fëdorovna left the room. After supper, over their cherry brandy, Rostóv and “Uncle” talked of past and future hunts, of Rugáy and Ilágin’s dogs, while Natásha sat upright on the sofa and listened with sparkling eyes. She tried several times to wake Pétya that he might eat something, but he only muttered incoherent words without waking up. Natásha felt so lighthearted and happy in these novel surroundings that she only feared the trap would come for her too soon. After a casual pause, such as often occurs when receiving friends for the first time in one’s own house, “Uncle,” answering a thought that was in his visitors’ minds, said:
— Покушайте, барышня-графинюшка, — приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела всё, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневою наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и Илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего-нибудь, но он говорил что-то непонятное, очевидно не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей:
“This, you see, is how I am finishing my days... Death will come. That’s it, come on! Nothing will remain. Then why harm anyone?”
— Так-то вот и доживаю свой век... Умрешь, — чистое дело марш — ничего не останется. Что ж и грешить-то!
“Uncle’s” face was very significant and even handsome as he said this. Involuntarily Rostóv recalled all the good he had heard about him from his father and the neighbors. Throughout the whole province “Uncle” had the reputation of being the most honorable and disinterested of cranks. They called him in to decide family disputes, chose him as executor, confided secrets to him, elected him to be a justice and to other posts; but he always persistently refused public appointments, passing the autumn and spring in the fields on his bay gelding, sitting at home in winter, and lying in his overgrown garden in summer.
Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, чтó он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он всегда упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.
“Why don’t you enter the service, Uncle?”
— Чтó же вы не служите, дядюшка?
“I did once, but gave it up. I am not fit for it. That’s it, come on! I can’t make head or tail of it. That’s for you—I haven’t brains enough. Now, hunting is another matter—that’s it, come on! Open the door, there!” he shouted. “Why have you shut it?” The door at the end of the passage led to the huntsmen’s room, as they called the room for the hunt servants. There was a rapid patter of bare feet, and an unseen hand opened the door into the huntsmen’s room, from which came the clear sounds of a balaláyka on which someone, who was evidently a master of the art, was playing. Natásha had been listening to those strains for some time and now went out into the passage to hear better.
— Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите-ка дверь-то, — крикнул он. — Чтó ж затворили! — Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую — охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой-нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.
“That’s Mítka, my coachman.... I have got him a good balaláyka. I’m fond of it,” said “Uncle.” It was the custom for Mítka to play the balaláyka in the huntsmen’s room when “Uncle” returned from the chase. “Uncle” was fond of such music.
— Это у меня мой Митька кучер... Я ему купил хорошую балалайку, люблю, — сказал дядюшка. — У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой — охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.
“How good! Really very good!” said Nicholas with some unintentional superciliousness, as if ashamed to confess that the sounds pleased him very much.
— Как хорошо! Право отлично, — сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.
“Very good?” said Natásha reproachfully, noticing her brother’s tone. “Not ‘very good’--it’s simply delicious!” Just as “Uncle’s” pickled mushrooms, honey, and cherry brandy had seemed to her the best in the world, so also that song, at that moment, seemed to her the acme of musical delight.
— Как отлично? — с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. — Не отлично, а это прелесть, что такое! — Ей так же как грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.
“More, please, more!” cried Natásha at the door as soon as the balaláyka ceased. Mítka tuned up afresh, and recommenced thrumming the balaláyka to the air of My Lady, with trills and variations. “Uncle” sat listening, slightly smiling, with his head on one side. The air was repeated a hundred times. The balaláyka was retuned several times and the same notes were thrummed again, but the listeners did not grow weary of it and wished to hear it again and again. Anísya Fëdorovna came in and leaned her portly person against the doorpost.
— Еще, пожалуйста еще, — сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметною улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настроивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.
“You like listening?” she said to Natásha, with a smile extremely like “Uncle’s.” “That’s a good player of ours,” she added.
— Изволите слушать, — сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожею на улыбку дядюшки. — Он у нас славно играет, — сказала она.
“He doesn’t play that part right!” said “Uncle” suddenly, with an energetic gesture. “Here he ought to burst out—that’s it, come on!—ought to burst out.”
— Вот в этом колене не то делает, — вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. — Тут рассыпать надо — чистое дело марш — рассыпать.
“Do you play then?” asked Natásha. “Uncle” did not answer, but smiled.
— А вы разве умеете? — спросила Наташа. — Дядюшка не отвечая улыбнулся.
“Anísya, go and see if the strings of my guitar are all right. I haven’t touched it for a long time. That’s it—come on! I’ve given it up.”
— Посмотри-ка, Анисьюшка, что струны-то целы что ль на гитаре-то? Давно уж в руки не брал, — чистое дело марш! забросил.
Anísya Fëdorovna, with her light step, willingly went to fulfill her errand and brought back the guitar.
Анисья Федоровна охотно пошла своею легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.
Without looking at anyone, “Uncle” blew the dust off it and, tapping the case with his bony fingers, tuned the guitar and settled himself in his armchair. He took the guitar a little above the fingerboard, arching his left elbow with a somewhat theatrical gesture, and, with a wink at Anísya Fëdorovna, struck a single chord, pure and sonorous, and then quietly, smoothly, and confidently began playing in very slow time, not My Lady, but the well-known song: Came a maiden down the street. The tune, played with precision and in exact time, began to thrill in the hearts of Nicholas and Natásha, arousing in them the same kind of sober mirth as radiated from Anísya Fëdorovna’s whole being. Anísya Fëdorovna flushed, and drawing her kerchief over her face went laughing out of the room. “Uncle” continued to play correctly, carefully, with energetic firmness, looking with a changed and inspired expression at the spot where Anísya Fëdorovna had just stood. Something seemed to be laughing a little on one side of his face under his gray mustaches, especially as the song grew brisker and the time quicker and when, here and there, as he ran his fingers over the strings, something seemed to snap.
Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у-ли-и-ице мостовой. В раз, в такт, с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически-твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть-чуть что-то смеялось в его лице, с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что-то.
“Lovely, lovely! Go on, Uncle, go on!” shouted Natásha as soon as he had finished. She jumped up and hugged and kissed him. “Nicholas, Nicholas!” she said, turning to her brother, as if asking him: “What is it moves me so?”
— Прелесть, прелесть, дядюшка! еще, еще! — закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. — Николинька, Николинька! — говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: чтó же это такое?
Nicholas too was greatly pleased by “Uncle’s” playing, and “Uncle” played the piece over again. Anísya Fëdorovna’s smiling face reappeared in the doorway and behind hers other faces... Fetching water clear and sweet, Stop, dear maiden, I entreat— played “Uncle” once more, running his fingers skillfully over the strings, and then he stopped short and jerked his shoulders.
Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из-за ней еще другие лица... «За холодной ключевой, кричит девица, постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.
“Go on, Uncle dear,” Natásha wailed in an imploring tone as if her life depended on it. “Uncle” rose, and it was as if there were two men in him: one of them smiled seriously at the merry fellow, while the merry fellow struck a naïve and precise attitude preparatory to a folk dance.
— Ну, ну, голубчик, дядюшка, — таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, — один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
“Now then, niece!” he exclaimed, waving to Natásha the hand that had just struck a chord.
— Ну, племянница! — крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшею аккорд.
Natásha threw off the shawl from her shoulders, ran forward to face “Uncle,” and setting her arms akimbo also made a motion with her shoulders and struck an attitude.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала.
Where, how, and when had this young countess, educated by an émigrée French governess, imbibed from the Russian air she breathed that spirit and obtained that manner which the pas de châle * would, one would have supposed, long ago have effaced? But the spirit and the movements were those inimitable and unteachable Russian ones that “Uncle” had expected of her. As soon as she had struck her pose, and smiled triumphantly, proudly, and with sly merriment, the fear that had at first seized Nicholas and the others that she might not do the right thing was at an end, and they were already admiring her.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что онa не то сделает, прошел и они уже любовались ею.
* The French shawl dance. She did the right thing with such precision, such complete precision, that Anísya Fëdorovna, who had at once handed her the handkerchief she needed for the dance, had tears in her eyes, though she laughed as she watched this slim, graceful countess, reared in silks and velvets and so different from herself, who yet was able to understand all that was in Anísya and in Anísya’s father and mother and aunt, and in every Russian man and woman.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, чтó было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.
“Well, little countess; that’s it—come on!” cried “Uncle,” with a joyous laugh, having finished the dance. “Well done, niece! Now a fine young fellow must be found as husband for you. That’s it—come on!”
— Ну, графинечка — чистое дело марш! — радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. — Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, — чистое дело марш.
“He’s chosen already,” said Nicholas smiling.
— Уж выбран, — сказал улыбаясь Николай.
“Oh?” said “Uncle” in surprise, looking inquiringly at Natásha, who nodded her head with a happy smile.
— О? — сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливою улыбкой утвердительно кивнула головой.
“And such a one!” she said. But as soon as she had said it a new train of thoughts and feelings arose in her. “What did Nicholas’ smile mean when he said ‘chosen already’? Is he glad of it or not? It is as if he thought my Bolkónski would not approve of or understand our gaiety. But he would understand it all. Where is he now?” she thought, and her face suddenly became serious. But this lasted only a second. “Don’t dare to think about it,” she said to herself, and sat down again smilingly beside “Uncle,” begging him to play something more.
— Еще какой! — сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. «Чтó значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь?» подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. «Не думать, не сметь думать об этом», сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что-нибудь.
“Uncle” played another song and a valse; then after a pause he cleared his throat and sang his favorite hunting song:
Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.
As ‘twas growing dark last night Fell the snow so soft and light...
Как со вечера пороша Выпадала хороша...
“Uncle” sang as peasants sing, with full and naïve conviction that the whole meaning of a song lies in the words and that the tune comes of itself, and that apart from the words there is no tune, which exists only to give measure to the words. As a result of this the unconsidered tune, like the song of a bird, was extraordinarily good. Natásha was in ecstasies over “Uncle’s” singing. She resolved to give up learning the harp and to play only the guitar. She asked “Uncle” for his guitar and at once found the chords of the song.
Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне всё значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев — так только, для складу. От этого-то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.
After nine o’clock two traps and three mounted men, who had been sent to look for them, arrived to fetch Natásha and Pétya. The count and countess did not know where they were and were very anxious, said one of the men.
В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и очень беспокоились, как сказал посланный.
Pétya was carried out like a log and laid in the larger of the two traps. Natásha and Nicholas got into the other. “Uncle” wrapped Natásha up warmly and took leave of her with quite a new tenderness. He accompanied them on foot as far as the bridge that could not be crossed, so that they had to go round by the ford, and he sent huntsmen to ride in front with lanterns.
Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно-новою нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.
“Good-by, dear niece,” his voice called out of the darkness—not the voice Natásha had known previously, but the one that had sung As ‘twas growing dark last night.
— Прощай, племянница дорогая! — крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».
In the village through which they passed there were red lights and a cheerful smell of smoke.
В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.
“What a darling Uncle is!” said Natásha, when they had come out onto the highroad.
— Чтó за прелесть этот дядюшка! — сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.
“Yes,” returned Nicholas. “You’re not cold?”
— Да, — сказал Николай. — Тебе не холодно?
“No. I’m quite, quite all right. I feel so comfortable!” answered Natásha, almost perplexed by her feelings. They remained silent a long while. The night was dark and damp. They could not see the horses, but only heard them splashing through the unseen mud.
— Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, — с недоумением даже сказала Наташа. Они долго молчали. Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.
What was passing in that receptive childlike soul that so eagerly caught and assimilated all the diverse impressions of life? How did they all find place in her? But she was very happy. As they were nearing home she suddenly struck up the air of As ‘twas growing dark last night—the tune of which she had all the way been trying to get and had at last caught.
Чтó делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.
“Got it?” said Nicholas.
— Поймала? — сказал Николай.
“What were you thinking about just now, Nicholas?” inquired Natásha. They were fond of asking one another that question.
— Ты о чем думал теперь, Николинька? — спросила Наташа. — Они любили это спрашивать друг у друга.
“I?” said Nicholas, trying to remember. “Well, you see, first I thought that Rugáy, the red hound, was like Uncle, and that if he were a man he would always keep Uncle near him, if not for his riding, then for his manner. What a good fellow Uncle is! Don’t you think so?... Well, and you?”
— Я? — сказал Николай вспоминая; — вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? — Ну, а ты?
“I? Wait a bit, wait.... Yes, first I thought that we are driving along and imagining that we are going home, but that heaven knows where we are really going in the darkness, and that we shall arrive and suddenly find that we are not in Otrádnoe, but in Fairyland. And then I thought... No, nothing else.”
— Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала... Нет, ничего больше.
“I know, I expect you thought of him,” said Nicholas, smiling as Natásha knew by the sound of his voice.
— Знаю, верно про него думала, — сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.
“No,” said Natásha, though she had in reality been thinking about Prince Andrew at the same time as of the rest, and of how he would have liked “Uncle.” “And then I was saying to myself all the way, ‘How well Anísya carried herself, how well!’” And Nicholas heard her spontaneous, happy, ringing laughter. “And do you know,” she suddenly said, “I know that I shall never again be as happy and tranquil as I am now.”
— Нет, — отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. — А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хороша выступала, хорошо... — сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех. — А знаешь, — вдруг сказала она, — я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.
“Rubbish, nonsense, humbug!” exclaimed Nicholas, and he thought: “How charming this Natásha of mine is! I have no other friend like her and never shall have. Why should she marry? We might always drive about together!”
— Вот вздор, глупости, вранье, — сказал Николай и подумал: «Чтó за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж? — всё бы с ней ездили!»
“What a darling this Nicholas of mine is!” thought Natásha.
«Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа.
“Ah, there are still lights in the drawing room!” she said, pointing to the windows of the house that gleamed invitingly in the moist velvety darkness of the night.
— А! еще огонь в гостиной, сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.