Count Ilyá Rostóv had resigned the position of Marshal of the Nobility because it involved him in too much expense, but still his affairs did not improve. Natásha and Nicholas often noticed their parents conferring together anxiously and privately and heard suggestions of selling the fine ancestral Rostóv house and estate near Moscow. It was not necessary to entertain so freely as when the count had been Marshal, and life at Otrádnoe was quieter than in former years, but still the enormous house and its lodges were full of people and more than twenty sat down to table every day. These were all their own people who had settled down in the house almost as members of the family, or persons who were, it seemed, obliged to live in the count’s house. Such were Dimmler the musician and his wife, Vogel the dancing master and his family, Belóva, an old maiden lady, an inmate of the house, and many others such as Pétya’s tutors, the girls’ former governess, and other people who simply found it preferable and more advantageous to live in the count’s house than at home. They had not as many visitors as before, but the old habits of life without which the count and countess could not conceive of existence remained unchanged. There was still the hunting establishment which Nicholas had even enlarged, the same fifty horses and fifteen grooms in the stables, the same expensive presents and dinner parties to the whole district on name days; there were still the count’s games of whist and boston, at which—spreading out his cards so that everybody could see them—he let himself be plundered of hundreds of rubles every day by his neighbors, who looked upon an opportunity to play a rubber with Count Rostóv as a most profitable source of income.
Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё-таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше 20 человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер-музыкант с женой, Фогель — танцовальный учитель с семейством, старушка-барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне; те же дорогие подарки в имянины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.
The count moved in his affairs as in a huge net, trying not to believe that he was entangled but becoming more and more so at every step, and feeling too feeble to break the meshes or to set to work carefully and patiently to disentangle them. The countess, with her loving heart, felt that her children were being ruined, that it was not the count’s fault for he could not help being what he was—that (though he tried to hide it) he himself suffered from the consciousness of his own and his children’s ruin, and she tried to find means of remedying the position. From her feminine point of view she could see only one solution, namely, for Nicholas to marry a rich heiress. She felt this to be their last hope and that if Nicholas refused the match she had found for him, she would have to abandon the hope of ever getting matters right. This match was with Julie Karágina, the daughter of excellent and virtuous parents, a girl the Rostóvs had known from childhood, and who had now become a wealthy heiress through the death of the last of her brothers.
Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался и с каждым шагом всё более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каким он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство — женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда, и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.
The countess had written direct to Julie’s mother in Moscow suggesting a marriage between their children and had received a favorable answer from her. Karágina had replied that for her part she was agreeable, and everything depend on her daughter’s inclination. She invited Nicholas to come to Moscow.
Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что всё будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.
Several times the countess, with tears in her eyes, told her son that now both her daughters were settled, her only wish was to see him married. She said she could lie down in her grave peacefully if that were accomplished. Then she told him that she knew of a splendid girl and tried to discover what he thought about marriage.
Несколько раз, со слезами на глазах, графиня говорила сыну, что теперь, когда обе дочери ее пристроены — ее единственное желание состоит в том, чтобы видеть его женатым. Она говорила, что легла бы в гроб спокойною, ежели бы это было. Потом говорила, что у нее есть прекрасная девушка на примете и выпытывала его мнение о женитьбе.
At other times she praised Julie to him and advised him to go to Moscow during the holidays to amuse himself. Nicholas guessed what his mother’s remarks were leading to and during one of these conversations induced her to speak quite frankly. She told him that her only hope of getting their affairs disentangled now lay in his marrying Julie Karágina.
В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю съездить в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она высказала ему, что вся надежда поправления дел основана теперь на его женитьбе на Карагиной.
“But, Mamma, suppose I loved a girl who has no fortune, would you expect me to sacrifice my feelings and my honor for the sake of money?” he asked his mother, not realizing the cruelty of his question and only wishing to show his noble-mindedness.
— Чтó ж, если б я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтоб я пожертвовал чувством и честью для состояния? — спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство.
“No, you have not understood me,” said his mother, not knowing how to justify herself. “You have not understood me, Nikólenka. It is your happiness I wish for,” she added, feeling that she was telling an untruth and was becoming entangled. She began to cry.
— Нет, ты меня не понял, — сказала мать, не зная, как оправдаться. — Ты меня не понял, Николинька. Я желаю твоего счастья, — прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. — Она заплакала.
“Mamma, don’t cry! Only tell me that you wish it, and you know I will give my life, anything, to put you at ease,” said Nicholas. “I would sacrifice anything for you—even my feelings.”
— Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, всё отдам для того, чтобы вы были спокойны, — сказал Николай. Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством.
But the countess did not want the question put like that: she did not want a sacrifice from her son, she herself wished to make a sacrifice for him.
Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему.
“No, you have not understood me, don’t let us talk about it,” she replied, wiping away her tears.
— Нет, ты меня не понял, не будем говорить, — сказала она, утирая слезы.
“Maybe I do love a poor girl,” said Nicholas to himself. “Am I to sacrifice my feelings and my honor for money? I wonder how Mamma could speak so to me. Because Sónya is poor I must not love her,” he thought, “must not respond to her faithful, devoted love? Yet I should certainly be happier with her than with some doll-like Julie. I can always sacrifice my feelings for my family’s welfare,” he said to himself, “but I can’t coerce my feelings. If I love Sónya, that feeling is for me stronger and higher than all else.”
«Да, может быть, я и люблю бедную девушку — говорил сам себе Николай, — чтó ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла мне сказать это. Оттого что Соня бедна, то я и не могу любить ее, — думал он, — не могу отвечать на ее верную, преданную любовь. А уж наверное с ней я буду счастливее, чем с какою нибудь куклой Жюли. Я не могу приказывать своему чувству», — говорил он сам себе. «Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня».
Nicholas did not go to Moscow, and the countess did not renew the conversation with him about marriage. She saw with sorrow, and sometimes with exasperation, symptoms of a growing attachment between her son and the portionless Sónya. Though she blamed herself for it, she could not refrain from grumbling at and worrying Sónya, often pulling her up without reason, addressing her stiffly as “my dear,” and using the formal “you” instead of the intimate “thou” in speaking to her. The kindhearted countess was the more vexed with Sónya because that poor, dark-eyed niece of hers was so meek, so kind, so devotedly grateful to her benefactors, and so faithfully, unchangingly, and unselfishly in love with Nicholas, that there were no grounds for finding fault with her.
Николай не поехал в Москву, графиня, не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и озлоблением видела признаки всё бòльшего и бòльшего сближения между своим сыном и бесприданною Соней. Она упрекала себя за то, но не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, называя ее «вы», и «моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная, черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно-благодарна своим благодетелям, и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее.
Nicholas was spending the last of his leave at home. A fourth letter had come from Prince Andrew, from Rome, in which he wrote that he would have been on his way back to Russia long ago had not his wound unexpectedly reopened in the warm climate, which obliged him to defer his return till the beginning of the new year. Natásha was still as much in love with her betrothed, found the same comfort in that love, and was still as ready to throw herself into all the pleasures of life as before; but at the end of the fourth month of their separation she began to have fits of depression which she could not master. She felt sorry for herself: sorry that she was being wasted all this time and of no use to anyone—while she felt herself so capable of loving and being loved.
Николай доживал у родных свой срок отпуска. От жениха князя Андрея получено было четвертое письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в теплом климате не открылась его рана, чтó заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этою любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним, на нее начинали находить минуты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала всё это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способною любить и быть любимою.
Things were not cheerful in the Rostóvs’ home.
В доме Ростовых было невесело.