The day after the opera the Rostóvs went nowhere and nobody came to see them. Márya Dmítrievna talked to the count about something which they concealed from Natásha. Natásha guessed they were talking about the old prince and planning something, and this disquieted and offended her. She was expecting Prince Andrew any moment and twice that day sent a manservant to the Vozdvízhenka to ascertain whether he had come. He had not arrived. She suffered more now than during her first days in Moscow. To her impatience and pining for him were now added the unpleasant recollection of her interview with Princess Mary and the old prince, and a fear and anxiety of which she did not understand the cause. She continually fancied that either he would never come or that something would happen to her before he came. She could no longer think of him by herself calmly and continuously as she had done before. As soon as she began to think of him, the recollection of the old prince, of Princess Mary, of the theater, and of Kurágin mingled with her thoughts. The question again presented itself whether she was not guilty, whether she had not already broken faith with Prince Andrew, and again she found herself recalling to the minutest detail every word, every gesture, and every shade in the play of expression on the face of the man who had been able to arouse in her such an incomprehensible and terrifying feeling. To the family Natásha seemed livelier than usual, but she was far less tranquil and happy than before.
Следующий после театра день Ростовы никуда не ездили и никто не приезжал к ним. Марья Дмитриевна о чем-то, скрывая от Наташи, переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили о старом князе и что-то придумывали, и ее беспокоило и оскорбляло это. Она всякую минуту ждала князя Андрея, и два раза в этот день посылала дворника на Вздвиженку узнавать, не приехал ли он. Он не приезжал. Ей было теперь тяжеле, чем первые дни своего приезда. К нетерпению и грусти ее о нем присоединились неприятное воспоминание о свидании с княжной Марьей и с старым князем, и страх и беспокойство, которым она не знала причины. Ей всё казалось, что или он никогда не приедет, или что прежде, чем он приедет, с ней случится что-нибудь. Она не могла, как прежде, спокойно и продолжительно, одна сама с собой думать о нем. Как только она начинала думать о нем, к воспоминанию о нем присоединялось воспоминание о старом князе, о княжне Марье и о последнем спектакле, и о Курагине. Ей опять представлялся вопрос, не виновата ли она, не нарушена ли уже ее верность князю Андрею, и опять она заставала себя до малейших подробностей воспоминающею каждое слово, каждый жест, каждый оттенок игры выражения на лице этого человека, умевшего возбудить в ней непонятное для нее и страшное чувство. На взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее обыкновенного, но она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде.
On Sunday morning Márya Dmítrievna invited her visitors to Mass at her parish church—the Church of the Assumption built over the graves of victims of the plague.
В воскресенье утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедне в свой приход Успения на Могильцах.
“I don’t like those fashionable churches,” she said, evidently priding herself on her independence of thought. “God is the same everywhere. We have an excellent priest, he conducts the service decently and with dignity, and the deacon is the same. What holiness is there in giving concerts in the choir? I don’t like it, it’s just self-indulgence!”
— Я этих модных церквей не люблю, — говорила она, видимо гордясь своим свободомыслием. — Везде Бог один. Поп у нас прекрасный, служит прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от этого святость какая, что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство!
Márya Dmítrievna liked Sundays and knew how to keep them. Her whole house was scrubbed and cleaned on Saturdays; neither she nor the servants worked, and they all wore holiday dress and went to church. At her table there were extra dishes at dinner, and the servants had vodka and roast goose or suckling pig. But in nothing in the house was the holiday so noticeable as in Márya Dmítrievna’s broad, stern face, which on that day wore an invariable look of solemn festivity.
Марья Дмитриевна любила воскресные дни и умела праздновать их. Дом ее бывал весь вымыт и вычищен в субботу; люди и она не работали, все были празднично разряжены, и все бывали у обедни. К господскому обеду прибавлялись кушанья, и людям давалась водка и жареный гусь или поросенок. Но ни на чем во всем доме так не бывал заметен праздник, как на широком, строгом лице Марьи Дмитриевны, в этот день принимавшем неизменяемое выражение торжественности.
After Mass, when they had finished their coffee in the dining room where the loose covers had been removed from the furniture, a servant announced that the carriage was ready, and Márya Dmítrievna rose with a stern air. She wore her holiday shawl, in which she paid calls, and announced that she was going to see Prince Nicholas Bolkónski to have an explanation with him about Natásha.
Когда напились кофе после обедни, в гостиной с снятыми чехлами, Марье Дмитриевне доложили, что карета готова, и она с строгим видом, одетая в парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтоб объясниться с ним насчет Наташи.
After she had gone, a dressmaker from Madame Suppert-Roguet waited on the Rostóvs, and Natásha, very glad of this diversion, having shut herself into a room adjoining the drawing room, occupied herself trying on the new dresses. Just as she had put on a bodice without sleeves and only tacked together, and was turning her head to see in the glass how the back fitted, she heard in the drawing room the animated sounds of her father’s voice and another’s—a woman’s—that made her flush. It was Hélène. Natásha had not time to take off the bodice before the door opened and Countess Bezúkhova, dressed in a purple velvet gown with a high collar, came into the room beaming with good-humored amiable smiles.
После отъезда Марьи Дмитриевны, к Ростовым приехала модистка от мадам Шальме, и Наташа, затворив дверь в соседней с гостиною комнате, очень довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как она, надев смётанный на живую нитку еще без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка, она услыхала в гостиной оживленные звуки голоса отца и другого, женского голоса, который заставил ее покраснеть. Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухова, сияющая добродушною и ласковою улыбкой, в темнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье.
“Oh, my enchantress!” she cried to the blushing Natásha. “Charming! No, this is really beyond anything, my dear count,” said she to Count Rostóv who had followed her in. “How can you live in Moscow and go nowhere? No, I won’t let you off! Mademoiselle George will recite at my house tonight and there’ll be some people, and if you don’t bring your lovely girls—who are prettier than Mademoiselle George—I won’t know you! My husband is away in Tver or I would send him to fetch you. You must come. You positively must! Between eight and nine.” She nodded to the dressmaker, whom she knew and who had curtsied respectfully to her, and seated herself in an armchair beside the looking glass, draping the folds of her velvet dress picturesquely. She did not cease chattering good-naturedly and gaily, continually praising Natásha’s beauty. She looked at Natásha’s dresses and praised them, as well as a new dress of her own made of “metallic gauze,” which she had received from Paris, and advised Natásha to have one like it.
— Ah, ma délicieuse! — сказала она красневшей Наташе. — Charmante! Нет, это ни на чтò не похоже, мой милый граф, — сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. — Как жить в Москве и никуда не ездить? Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m-lle Georges декламирует и соберутся кое-кто; и если вы не привезете своих красавиц, которые лучше m-lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. — Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела ее платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz métallique, которое она получила из Парижа и советовала Наташе сделать такое же.
“But anything suits you, my charmer!” she remarked.
— Впрочем, вам всё идет, моя прелестная, — говорила она.
A smile of pleasure never left Natásha’s face. She felt happy and as if she were blossoming under the praise of this dear Countess Bezúkhova who had formerly seemed to her so unapproachable and important and was now so kind to her. Natásha brightened up and felt almost in love with this woman, who was so beautiful and so kind. Hélène for her part was sincerely delighted with Natásha and wished to give her a good time. Anatole had asked her to bring him and Natásha together, and she was calling on the Rostóvs for that purpose. The idea of throwing her brother and Natásha together amused her.
С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливою и расцветающею под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такою неприступною и важною дамой, и бывшей теперь такою доброю с нею. Наташе стало весело и она чувствовала себя почти влюбленною в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее.
Though at one time, in Petersburg, she had been annoyed with Natásha for drawing Borís away, she did not think of that now, and in her own way heartily wished Natásha well. As she was leaving the Rostóvs she called her protégée aside.
Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у нее Бориса, она теперь и не думала об этом, и всею душой, по своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protégée.
“My brother dined with me yesterday—we nearly died of laughter—he ate nothing and kept sighing for you, my charmer! He is madly, quite madly, in love with you, my dear.”
— Вчера брат обедал у меня — мы помирали со смеху — ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chère.
Natásha blushed scarlet when she heard this.
Наташа багрово покраснела услыхав эти слова.
“How she blushes, how she blushes, my pretty!” said Hélène. “You must certainly come. If you love somebody, my charmer, that is not a reason to shut yourself up. Even if you are engaged, I am sure your fiancé would wish you to go into society rather than be bored to death.”
— Как краснеет, как краснеет, ma délicieuse! — проговорила Элен. — Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu’un, ma délicieuse, ce n’est pas une raison pour se cloitrer. Si même vous êtes promise, je suis sûre que votre promis aurait désiré que vous alliez danz le monde en son absence plutôt que de dépérir d’ennui.
“So she knows I am engaged, and she and her husband Pierre—that good Pierre—have talked and laughed about this. So it’s all right.” And again, under Hélène’s influence, what had seemed terrible now seemed simple and natural. “And she is such a grande dame, so kind, and evidently likes me so much. And why not enjoy myself?” thought Natásha, gazing at Hélène with wide-open, wondering eyes.
«Стало быть она знает, что я невеста, стало быть и они с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером», думала Наташа, «говорили и смеялись про это. Стало быть это ничего». И опять под влиянием Элен то, чтò прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame, такая милая и так видно всею душой любит меня», думала Наташа. «И отчего не веселиться?» думала Наташа, удивленными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен.
Márya Dmítrievna came back to dinner taciturn and serious, having evidently suffered a defeat at the old prince’s. She was still too agitated by the encounter to be able to talk of the affair calmly. In answer to the count’s inquiries she replied that things were all right and that she would tell about it next day. On hearing of Countess Bezúkhova’s visit and the invitation for that evening, Márya Dmítrievna remarked:
К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая, серьезная, очевидно понесшая поражение у старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что всё хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала:
“I don’t care to have anything to do with Bezúkhova and don’t advise you to; however, if you’ve promised—go. It will divert your thoughts,” she added, addressing Natásha.
— С Безуховою водиться я не люблю и не посоветую; ну, да уж если обещала, поезжай, рассеешься, — прибавила она, обращаясь к Наташе.