Count Rostóv took the girls to Countess Bezúkhova’s. There were a good many people there, but nearly all strangers to Natásha. Count Rostóv was displeased to see that the company consisted almost entirely of men and women known for the freedom of their conduct. Mademoiselle George was standing in a corner of the drawing room surrounded by young men. There were several Frenchmen present, among them Métivier who from the time Hélène reached Moscow had been an intimate in her house. The count decided not to sit down to cards or let his girls out of his sight and to get away as soon as Mademoiselle George’s performance was over.
Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было довольно много народу. Но всё общество было почти незнакомо Наташе. Граф Илья Андреич с неудовольствием заметил, что всё это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. M-lle Georges, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Было несколько французов и между ними Метивье, бывший, со времени приезда Элен, домашним человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить от дочерей и уехать как только кончится представление Georges.
Anatole was at the door, evidently on the lookout for the Rostóvs. Immediately after greeting the count he went up to Natásha and followed her. As soon as she saw him she was seized by the same feeling she had had at the opera—gratified vanity at his admiration of her and fear at the absence of a moral barrier between them.
Анатоль очевидно у двери ожидал входа Ростовых. Он, тотчас же поздоровавшись с графом, подошел к Наташе и пошел за ней. Как только Наташа его увидала, тоже как и в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она нравится ему и страха от отсутствия нравственных преград между ею и им, охватило ее.
Hélène welcomed Natásha delightedly and was loud in admiration of her beauty and her dress. Soon after their arrival Mademoiselle George went out of the room to change her costume. In the drawing room people began arranging the chairs and taking their seats. Anatole moved a chair for Natásha and was about to sit down beside her, but the count, who never lost sight of her, took the seat himself. Anatole sat down behind her.
Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и туалетом. Вскоре после их приезда, m-lle Georges вышла из комнаты, чтоб одеться. В гостиной стали расстанавливать стулья и усаживаться. Анатоль подвинул Наташе стул и хотел сесть подле, но граф, не спускавший глаз с Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади.
Mademoiselle George, with her bare, fat, dimpled arms, and a red shawl draped over one shoulder, came into the space left vacant for her, and assumed an unnatural pose. Enthusiastic whispering was audible.
M-lle Georges с оголенными, с ямочками, толстыми руками, в красной шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство между кресел и остановилась в ненатуральной позе. Послышался восторженный шопот.
Mademoiselle George looked sternly and gloomily at the audience and began reciting some French verses describing her guilty love for her son. In some places she raised her voice, in others she whispered, lifting her head triumphantly; sometimes she paused and uttered hoarse sounds, rolling her eyes.
M-lle Georges строго и мрачно оглянула публику и начала говорить по-французски какие-то стихи, где речь шла о ее преступной любви к своему сыну. Она местами возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза.
“Adorable! divine! delicious!” was heard from every side. Natásha looked at the fat actress, but neither saw nor heard nor understood anything of what went on before her. She only felt herself again completely borne away into this strange senseless world—so remote from her old world—a world in which it was impossible to know what was good or bad, reasonable or senseless. Behind her sat Anatole, and conscious of his proximity she experienced a frightened sense of expectancy.
— Adorable, divin, délicieux! — слышалось со всех сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, чтò делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, чтò хорошо, чтò дурно, чтò разумно и чтò безумно. Позади ее сидел Анатоль, и она, чувствуя его близость, испуганно ждала чего-то.
After the first monologue the whole company rose and surrounded Mademoiselle George, expressing their enthusiasm.
После первого монолога всё общество встало и окружило m-lle Georges, выражая ей свой восторг.
“How beautiful she is!” Natásha remarked to her father who had also risen and was moving through the crowd toward the actress.
— Как она хороша! — сказала Наташа отцу, который вместе с другими встал и сквозь толпу подвигался к актрисе.
“I don’t think so when I look at you!” said Anatole, following Natásha. He said this at a moment when she alone could hear him. “You are enchanting... from the moment I saw you I have never ceased...”
— Я не нахожу, глядя на вас, — сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он сказал это в такое время, когда она одна могла его слышать. — Вы прелестны... с той минуты, как я увидал вас, я не переставал...
“Come, come, Natásha!” said the count, as he turned back for his daughter. “How beautiful she is!” Natásha without saying anything stepped up to her father and looked at him with surprised inquiring eyes.
— Пойдем, пойдем, Наташа, — сказал граф, возвращаясь за дочерью. — Как хороша! Наташа ничего не говоря подошла к отцу и вопросительно-удивленными глазами смотрела на него.
After giving several recitations, Mademoiselle George left, and Countess Bezúkhova asked her visitors into the ballroom.
После нескольких приемов декламации m-lle Georges уехала и графиня Безухова попросила общество в залу.
The count wished to go home, but Hélène entreated him not to spoil her improvised ball, and the Rostóvs stayed on. Anatole asked Natásha for a valse and as they danced he pressed her waist and hand and told her she was bewitching and that he loved her. During the écossaise, which she also danced with him, Anatole said nothing when they happened to be by themselves, but merely gazed at her. Natásha lifted her frightened eyes to him, but there was such confident tenderness in his affectionate look and smile that she could not, whilst looking at him, say what she had to say. She lowered her eyes.
Граф хотел уехать, но Элен умоляла не испортить ее импровизированного бала. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на вальс и во время вальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей, что она ravissante и что он любит ее. Во время экосеза, который она опять танцовала с Курагиным, когда они остались одни, Анатоль ничего не говорил ей и только смотрел на нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, чтò он сказал ей во время вальса. В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно-нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла глядя на него сказать того, чтò она имела сказать ему. Она опустила глаза.
“Don’t say such things to me. I am betrothed and love another,” she said rapidly.... She glanced at him. Anatole was not upset or pained by what she had said.
— Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, — проговорила она быстро... — Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, чтò она сказала.
“Don’t speak to me of that! What can I do?” said he. “I tell you I am madly, madly, in love with you! Is it my fault that you are enchanting?... It’s our turn to begin.”
— Не говорите мне про это. Чтò мне за дело? — сказал он. — Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?.. Нам начинать.
Natásha, animated and excited, looked about her with wide-open frightened eyes and seemed merrier than usual. She understood hardly anything that went on that evening. They danced the écossaise and the Grossvater. Her father asked her to come home, but she begged to remain. Wherever she went and whomever she was speaking to, she felt his eyes upon her. Later on she recalled how she had asked her father to let her go to the dressing room to rearrange her dress, that Hélène had followed her and spoken laughingly of her brother’s love, and that she again met Anatole in the little sitting room. Hélène had disappeared leaving them alone, and Anatole had taken her hand and said in a tender voice:
Наташа, оживленная и тревожная, широко-раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселее чем обыкновенно. Она почти ничего не помнила из того, чтò было в этот вечер. Танцовали экосез и грос-фатер, отец приглашал ее уехать, она просила остаться. Где бы она ни была, с кем бы ни говорила, она чувствовала на себе его взгляд. Потом она помнила, что попросила у отца позволения выйти в уборную оправить платье, что Элен вышла за ней, говорила ей смеясь о любви ее брата и что в маленькой диванной ей опять встретился Анатоль, что Элен куда-то исчезла, они остались вдвоем и Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал:
“I cannot come to visit you but is it possible that I shall never see you? I love you madly. Can I never...?” and, blocking her path, he brought his face close to hers.
— Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно люблю вас. Неужели никогда?... — и он, заслоняя ей дорогу, приближал свое лицо к ее лицу.
His large, glittering, masculine eyes were so close to hers that she saw nothing but them.
Блестящие, большие, мужские глаза его так близки были от ее глаз, что она не видела ничего кроме этих глаз.
“Natalie?” he whispered inquiringly while she felt her hands being painfully pressed. “Natalie?”
— Натали?! — прошептал вопросительно его голос, и кто-то больно сжимал ее руки. — Натали?!
“I don’t understand. I have nothing to say,” her eyes replied.
«Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», сказал ее взгляд.
Burning lips were pressed to hers, and at the same instant she felt herself released, and Hélène’s footsteps and the rustle of her dress were heard in the room. Natásha looked round at her, and then, red and trembling, threw a frightened look of inquiry at Anatole and moved toward the door.
Горячие губы прижались к ее губам и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно-вопросительно и пошла к двери.
“One word, just one, for God’s sake!” cried Anatole.
— Un mot, un seul, au nom de Dieu, — говорил Анатоль.
She paused. She so wanted a word from him that would explain to her what had happened and to which she could find no answer.
Она остановилась. Ей так нужно было, чтоб он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, чтò случилось и на которое она бы ему ответила.
“Natalie, just a word, only one!” he kept repeating, evidently not knowing what to say and he repeated it till Hélène came up to them.
— Nathalie, un mot, un seul, — всё повторял он, видимо не зная, чтò сказать и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен.
Hélène returned with Natásha to the drawing room. The Rostóvs went away without staying for supper.
Элен вместе с Наташей опять вышла в гостиную. Не оставшись ужинать, Ростовы уехали.
After reaching home Natásha did not sleep all night. She was tormented by the insoluble question whether she loved Anatole or Prince Andrew. She loved Prince Andrew—she remembered distinctly how deeply she loved him. But she also loved Anatole, of that there was no doubt. “Else how could all this have happened?” thought she. “If, after that, I could return his smile when saying good-by, if I was able to let it come to that, it means that I loved him from the first. It means that he is kind, noble, and splendid, and I could not help loving him. What am I to do if I love him and the other one too?” she asked herself, unable to find an answer to these terrible questions.
Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь: ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила, Анатоля или князя Андрея? Князя Андрея она любила — она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно. «Иначе, разве бы всё это могло быть?» думала она. «Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, могла улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его. Чтò же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы.