Anatole had lately moved to Dólokhov’s. The plan for Natalie Rostóva’s abduction had been arranged and the preparations made by Dólokhov a few days before, and on the day that Sónya, after listening at Natásha’s door, resolved to safeguard her, it was to have been put into execution. Natásha had promised to come out to Kurágin at the back porch at ten that evening. Kurágin was to put her into a troyka he would have ready and to drive her forty miles to the village of Kámenka, where an unfrocked priest was in readiness to perform a marriage ceremony over them. At Kámenka a relay of horses was to wait which would take them to the Warsaw highroad, and from there they would hasten abroad with post horses.
Анатоль последнее время переселился к Долохову. План похищения Ростовой уже несколько дней был обдуман и приготовлен Долоховым, и в тот день, когда Соня, подслушав у двери Наташу, решилась оберегать ее, план этот должен был быть приведен в исполнение. Наташа в десять часов вечера обещала выйти к Курагину на заднее крыльцо. Курагин должен был посадить ее в приготовленную тройку и везти за 60 верст от Москвы в село Каменку, где был приготовлен расстриженный поп, который должен был обвенчать их. В Каменке была готова подстава, которая должна была вывезти их на Варшавскую дорогу и там на почтовых они должны были скакать за-границу.
Anatole had a passport, an order for post horses, ten thousand rubles he had taken from his sister and another ten thousand borrowed with Dólokhov’s help.
У Анатоля были и паспорт, и подорожная, и десять тысяч денег, взятые у сестры, и десять тысяч, занятые через посредство Долохова.
Two witnesses for the mock marriage—Khvóstikov, a retired petty official whom Dólokhov made use of in his gambling transactions, and Makárin, a retired hussar, a kindly, weak fellow who had an unbounded affection for Kurágin—were sitting at tea in Dólokhov’s front room.
Два свидетеля — Хвостиков, бывший приказный, которого употреблял для игры Долохов и Макарин, отставной гусар, добродушный и слабый человек, питавший беспредельную любовь к Курагину — сидели в первой комнате за чаем.
In his large study, the walls of which were hung to the ceiling with Persian rugs, bearskins, and weapons, sat Dólokhov in a traveling cloak and high boots, at an open desk on which lay an abacus and some bundles of paper money. Anatole, with uniform unbuttoned, walked to and fro from the room where the witnesses were sitting, through the study to the room behind, where his French valet and others were packing the last of his things. Dólokhov was counting the money and noting something down.
В большом кабинете Долохова, убранном от стен до потолка персидскими коврами, медвежьими шкурами и оружием, сидел Долохов в дорожном бешмете и сапогах перед раскрытым бюро, на котором лежали счеты и пачки денег. Анатоль в расстегнутом мундире ходил из той комнаты, где сидели свидетели, через кабинет в заднюю комнату, где его лакей-француз с другими укладывал последние вещи. Долохов считал деньги и записывал.
“Well,” he said, “Khvóstikov must have two thousand.”
— Ну, — сказал он, — Хвостикову надо дать две тысячи.
“Give it to him, then,” said Anatole.
— Ну и дай, — сказал Анатоль.
“Makárka” (their name for Makárin) “will go through fire and water for you for nothing. So here are our accounts all settled,” said Dólokhov, showing him the memorandum. “Is that right?”
— Макарка (они так звали Макарина), этот бескорыстно за тебя в огонь и в воду. Ну вот и кончены счеты, — сказал Долохов, показывая ему записку. — Так?
“Yes, of course,” returned Anatole, evidently not listening to Dólokhov and looking straight before him with a smile that did not leave his face.
— Да, разумеется, так, — сказал Анатоль, видимо не слушавший Долохова и с улыбкой, не сходившею у него с лица, смотревший вперед себя.
Dólokhov banged down the lid of his desk and turned to Anatole with an ironic smile:
Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливою улыбкой.
“Do you know? You’d really better drop it all. There’s still time!”
— А знаешь чтò — брось всё это: еще время есть! — сказал он.
“Fool,” retorted Anatole. “Don’t talk nonsense! If you only knew... it’s the devil knows what!”
— Дурак! — сказал Анатоль. — Перестань говорить глупости. Ежели бы ты знал... Это чорт знает, чтò такое!
“No, really, give it up!” said Dólokhov. “I am speaking seriously. It’s no joke, this plot you’ve hatched.”
— Право брось, — сказал Долохов. — Я тебе дело говорю. Разве это шутка, чтò ты затеял?
“What, teasing again? Go to the devil! Eh?” said Anatole, making a grimace. “Really it’s no time for your stupid jokes,” and he left the room.
— Ну, опять, опять дразнить? Пошел к чорту! А?... — сморщившись сказал Анатоль. — Право не до твоих дурацких шуток. — И он ушел из комнаты.
Dólokhov smiled contemptuously and condescendingly when Anatole had gone out.
Долохов презрительно и снисходительно улыбался, когда Анатоль вышел.
“You wait a bit,” he called after him. “I’m not joking, I’m talking sense. Come here, come here!”
— Ты постой, — сказал он вслед Анатолю, — я не шучу, я дело говорю, поди, поди сюда.
Anatole returned and looked at Dólokhov, trying to give him his attention and evidently submitting to him involuntarily.
Анатоль опять вошел в комнату и, стараясь сосредоточить внимание, смотрел на Долохова, очевидно невольно покоряясь ему.
“Now listen to me. I’m telling you this for the last time. Why should I joke about it? Did I hinder you? Who arranged everything for you? Who found the priest and got the passport? Who raised the money? I did it all.”
— Ты меня слушай, я тебе последний раз говорю. Чтò мне с тобой шутить? Разве я тебе перечил? Кто тебе всё устроил, кто попа нашел, кто паспорт взял, кто денег достал? Всё я.
“Well, thank you for it. Do you think I am not grateful?” And Anatole sighed and embraced Dólokhov.
— Ну и спасибо тебе. Ты думаешь я тебе не благодарен? — Анатоль вздохнул и обнял Долохова.
“I helped you, but all the same I must tell you the truth; it is a dangerous business, and if you think about it—a stupid business. Well, you’ll carry her off—all right! Will they let it stop at that? It will come out that you’re already married. Why, they’ll have you in the criminal court....”
— Я тебе помогал, но всё же я тебе должен правду сказать: дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут...
“Oh, nonsense, nonsense!” Anatole ejaculated and again made a grimace. “Didn’t I explain to you? What?” And Anatole, with the partiality dull-witted people have for any conclusion they have reached by their own reasoning, repeated the argument he had already put to Dólokhov a hundred times. “Didn’t I explain to you that I have come to this conclusion: if this marriage is invalid,” he went on, crooking one finger, “then I have nothing to answer for; but if it is valid, no matter! Abroad no one will know anything about it. Isn’t that so? And don’t talk to me, don’t, don’t.”
— Ах! глупости, глупости! — опять сморщившись заговорил Анатоль. — Ведь я тебе толковал. А? — И Анатоль с тем особенным пристрастием (которое бывает у людей тупых) к умозаключению, до которого они дойдут своим умом, повторил то рассуждение, которое он раз сто повторял Долохову. — Ведь я тебе толковал, я решил: ежели этот брак будет недействителен, — сказал он, загибая палец, — значит я не отвечаю; ну а ежели действителен, всё равно: за границей никто этого не будет знать, ну ведь так? И не говори, не говори, не говори!
“Seriously, you’d better drop it! You’ll only get yourself into a mess!”
— Право, брось! Ты только себя свяжешь...
“Go to the devil!” cried Anatole and, clutching his hair, left the room, but returned at once and dropped into an armchair in front of Dólokhov with his feet turned under him. “It’s the very devil! What? Feel how it beats!” He took Dólokhov’s hand and put it on his heart. “What a foot, my dear fellow! What a glance! A goddess!” he added in French. “What?”
— Убирайся к чорту, — сказал Анатоль и, взявшись за волосы, вышел в другую комнату и тотчас же вернулся и с ногами сел на кресло близко перед Долоховым. — Это чорт знает чтò такое! А? Ты посмотри, как бьется! — Он взял руку Долохова и приложил к своему сердцу. — Ah! quel pied, mon cher, quel regard! Une déesse!! A?
Dólokhov with a cold smile and a gleam in his handsome insolent eyes looked at him—evidently wishing to get some more amusement out of him.
Долохов, холодно улыбаясь и блестя своими красивыми, наглыми глазами, смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним.
“Well and when the money’s gone, what then?”
— Ну деньги выйдут, тогда чтò?
“What then? Eh?” repeated Anatole, sincerely perplexed by a thought of the future. “What then?... Then, I don’t know.... But why talk nonsense!” He glanced at his watch. “It’s time!”
— Тогда чтò? А? — повторил Анатоль с искренним недоуменьем перед мыслью о будущем. — Тогда чтò? Там я не знаю чтò... Ну что глупости говорить! — Он посмотрел на часы. — Пора!
Anatole went into the back room.
Анатоль пошел в заднюю комнату.
“Now then! Nearly ready? You’re dawdling!” he shouted to the servants.
— Ну, скоро ли вы? Копаетесь тут! — крикнул он на слуг.
Dólokhov put away the money, called a footman whom he ordered to bring something for them to eat and drink before the journey, and went into the room where Khvóstikov and Makárin were sitting.
Долохов убрал деньги и крикнув человека, чтобы велеть подать поесть и выпить на дорогу, вошел в ту комнату, где сидели Хвостиков и Макарин.
Anatole lay on the sofa in the study leaning on his elbow and smiling pensively, while his handsome lips muttered tenderly to himself.
Анатоль в кабинете лежал, облокотившись на руку, на диване, задумчиво улыбался и что-то нежно про себя шептал.
“Come and eat something. Have a drink!” Dólokhov shouted to him from the other room.
— Иди, съешь что-нибудь. Ну выпей! — кричал ему из другой комнаты Долохов.
“I don’t want to,” answered Anatole continuing to smile. “Come! Balagá is here.”
— Не хочу! — ответил Анатоль, всё продолжая улыбаться. — Иди, Балага приехал.
Anatole rose and went into the dining room. Balagá was a famous troyka driver who had known Dólokhov and Anatole some six years and had given them good service with his troykas. More than once when Anatole’s regiment was stationed at Tver he had taken him from Tver in the evening, brought him to Moscow by daybreak, and driven him back again the next night. More than once he had enabled Dólokhov to escape when pursued. More than once he had driven them through the town with gypsies and “ladykins” as he called the cocottes. More than once in their service he had run over pedestrians and upset vehicles in the streets of Moscow and had always been protected from the consequences by “my gentlemen” as he called them. He had ruined more than one horse in their service. More than once they had beaten him, and more than once they had made him drunk on champagne and Madeira, which he loved; and he knew more than one thing about each of them which would long ago have sent an ordinary man to Siberia. They often called Balagá into their orgies and made him drink and dance at the gypsies’, and more than one thousand rubles of their money had passed through his hands. In their service he risked his skin and his life twenty times a year, and in their service had lost more horses than the money he had from them would buy. But he liked them; liked that mad driving at twelve miles an hour, liked upsetting a driver or running down a pedestrian, and flying at full gallop through the Moscow streets. He liked to hear those wild, tipsy shouts behind him: “Get on! Get on!” when it was impossible to go any faster. He liked giving a painful lash on the neck to some peasant who, more dead than alive, was already hurrying out of his way. “Real gentlemen!” he considered them.
Анатоль встал и вошел в столовую. Балага был известный троечный ямщик, уже лет шесть знавший Долохова и Анатоля, и служивший им своими тройками. Не раз он, когда полк Анатоля стоял в Твери, с вечера увозил его из Твери, к рассвету доставлял в Москву и увозил на другой день ночью. Не раз он увозил Долохова от погони, не раз он по городу катал их с цыганами и дамочками, как называл Балага. Не раз он с их работою давил по Москве народ и извозчиков, и всегда его выручали его господа, как он называл их. Не одну лошадь он загнал под ними. Не раз он был бит ими, не раз напаивали они его шампанским и мадерой, которую он любил, и не одну штуку он знал за каждым из них, которая обыкновенному человеку давно бы заслужила Сибирь. В кутежах своих они часто зазывали Балагу, заставляли его пить и плясать у цыган, и не одна тысяча их денег перешла через его руки. Служа им, он двадцать раз в году рисковал и своею жизнью и своею шкурой, и на их работе переморил больше лошадей, чем они ему переплатили денег. Но он любил их, любил эту безумную езду, по восемнадцати верст в час, любил перекувырнуть извозчика и раздавить пешехода по Москве, и во весь скок пролететь по московским улицам. Он любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: «пошел! пошел!» тогда как уж и так нельзя было ехать шибче; любил вытянуть больно по шее мужика, который и так ни жив, ни мертв сторонился от него. «Настоящие господа!» думал он.
Anatole and Dólokhov liked Balagá too for his masterly driving and because he liked the things they liked. With others Balagá bargained, charging twenty-five rubles for a two hours’ drive, and rarely drove himself, generally letting his young men do so. But with “his gentlemen” he always drove himself and never demanded anything for his work. Only a couple of times a year—when he knew from their valets that they had money in hand—he would turn up of a morning quite sober and with a deep bow would ask them to help him. The gentlemen always made him sit down.
Анатоль и Долохов тоже любили Балагу за его мастерство езды и за то, что он любил то же чтò и они. С другими Балага рядился, брал по двадцати пяти рублей за двухчасовое катанье и с другими только изредка ездил сам, а больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл их, он всегда ехал сам и никогда ничего не требовал за свою работу. Только узнав через камердинеров время, когда были деньги, он раз в несколько месяцев приходил поутру, трезвый и, низко кланяясь, просил выручить его. Его всегда сажали господа.
“Do help me out, Theodore Iványch, sir,” or “your excellency,” he would say. “I am quite out of horses. Let me have what you can to go to the fair.”
— Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч или ваше сиятельство, — говорил он. — Обезлошадничал вовсе, на ярманку ехать уж ссудите, чтò можете.
And Anatole and Dólokhov, when they had money, would give him a thousand or a couple of thousand rubles.
И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему по тысяче и по две рублей.
Balagá was a fair-haired, short, and snub-nosed peasant of about twenty-seven; red-faced, with a particularly red thick neck, glittering little eyes, and a small beard. He wore a fine, dark-blue, silk-lined cloth coat over a sheepskin.
Балага был русый, с красным лицом и в особенности красною, толстою шеей, приземистый, курносый мужик, лет двадцати семи, с блестящими маленькими глазами и маленькою бородкой. Он был одет в тонком синем кафтане на шелковой подкладке, надетом на полушубке.
On entering the room now he crossed himself, turning toward the front corner of the room, and went up to Dólokhov, holding out a small, black hand.
Он перекрестился на передний угол и подошел к Долохову, протягивая черную, небольшую руку.
“Theodore Iványch!” he said, bowing.
— Федору Ивановичу! — сказал он, кланяясь.
“How d’you do, friend? Well, here he is!”
— Здорово, брат. — Ну вот и он.
“Good day, your excellency!” he said, again holding out his hand to Anatole who had just come in.
— Здравствуй, ваше сиятельство, — сказал он входившему Анатолю и тоже протянул руку.
“I say, Balagá,” said Anatole, putting his hands on the man’s shoulders, “do you care for me or not? Eh? Now, do me a service.... What horses have you come with? Eh?”
— Я тебе говорю, Балага, — сказал Анатоль, кладя ему руки на плечи, — любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи... На каких приехал? А?
“As your messenger ordered, your special beasts,” replied Balagá.
— Как посол приказал, на ваших на зверьях, — сказал Балага.
“Well, listen, Balagá! Drive all three to death but get me there in three hours. Eh?”
— Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать. А?
“When they are dead, what shall I drive?” said Balagá with a wink.
— Как зарежешь, на чем поедем? — сказал Балага, подмигивая.
“Mind, I’ll smash your face in! Don’t make jokes!” cried Anatole, suddenly rolling his eyes.
— Ну, я тебе морду разобью, ты не шути! — вдруг, выкатив глаза, крикнул Анатоль.
“Why joke?” said the driver, laughing. “As if I’d grudge my gentlemen anything! As fast as ever the horses can gallop, so fast we’ll go!”
— Чтò ж шутить, — посмеиваясь сказал ямщик. — Разве я для своих господ пожалею? Чтò мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем.
“Ah!” said Anatole. “Well, sit down.”
— А! — сказал Анатоль. — Ну садись.
“Yes, sit down!” said Dólokhov.
— Чтò ж, садись! — сказал Долохов.
“I’ll stand, Theodore Iványch.”
— Постою, Федор Иванович.
“Sit down; nonsense! Have a drink!” said Anatole, and filled a large glass of Madeira for him. The driver’s eyes sparkled at the sight of the wine. After refusing it for manners’ sake, he drank it and wiped his mouth with a red silk handkerchief he took out of his cap.
— Садись, врешь, пей, — сказал Анатоль и налил ему большой стакан мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке.
“And when are we to start, your excellency?”
— Чтò ж, когда ехать-то, ваше сиятельство?
“Well...” Anatole looked at his watch. “We’ll start at once. Mind, Balagá! You’ll get there in time? Eh?”
— Да вот... (Анатоль посмотрел на часы) сейчас и ехать. Смотри же, Балага. А? Поспеешь?
“That depends on our luck in starting, else why shouldn’t we be there in time?” replied Balagá. “Didn’t we get you to Tver in seven hours? I think you remember that, your excellency?”
— Да как выезд — счастлив ли будет, а то отчего же не поспеть? — сказал Балага. — Доставляли же в Тверь, в семь часов поспевали. Помнишь небось, ваше сиятельство.
“Do you know, one Christmas I drove from Tver,” said Anatole, smilingly at the recollection and turning to Makárin who gazed rapturously at him with wide-open eyes. “Will you believe it, Makárka, it took one’s breath away, the rate we flew. We came across a train of loaded sleighs and drove right over two of them. Eh?”
— Ты знаешь ли, на Рождество из Твери я раз ехал, — сказал Анатоль с улыбкой воспоминания, обращаясь к Макарину, который во все глаза умиленно смотрел на Курагина. — Ты веришь ли, Макарка, что дух захватывало, как мы летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А?
“Those were horses!” Balagá continued the tale. “That time I’d harnessed two young side horses with the bay in the shafts,” he went on, turning to Dólokhov. “Will you believe it, Theodore Iványch, those animals flew forty miles? I couldn’t hold them in, my hands grew numb in the sharp frost so that I threw down the reins—‘Catch hold yourself, your excellency!’ says I, and I just tumbled on the bottom of the sleigh and sprawled there. It wasn’t a case of urging them on, there was no holding them in till we reached the place. The devils took us there in three hours! Only the near one died of it.”
— Уж лошади ж были! — продолжал рассказ Балага. — Я тогда молодых пристяжных к каурому запрег, — обратился он к Долохову, — так веришь ли, Федор Иваныч, 60 верст звери летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз был. Бросил вожжи, держи, мол, ваше сиятельство, сам, так в сани и повалился. Так ведь не то что погонять, до места держать нельзя. В три часа донесли черти. Издохла левая только.