Anatole went out of the room and returned a few minutes later wearing a fur coat girt with a silver belt, and a sable cap jauntily set on one side and very becoming to his handsome face. Having looked in a mirror, and standing before Dólokhov in the same pose he had assumed before it, he lifted a glass of wine.
Анатоль вышел из комнаты и через несколько минут вернулся в подпоясанной серебряным ремнем шубке и собольей шапке, молодцовато надетой на бекрень и очень шедшей к его красивому лицу. Поглядевшись в зеркало и в той самой позе, которую он взял перед зеркалом, став перед Долоховым, он взял стакан вина.
“Well, good-by, Theodore. Thank you for everything and farewell!” said Anatole. “Well, comrades and friends...” he considered for a moment “... of my youth, farewell!” he said, turning to Makárin and the others.
— Ну, Федя, прощай, спасибо за всё, прощай, — сказал Анатоль. — Ну, товарищи, друзья... — он задумался... — молодости... моей, прощайте, — обратился он к Макарину и другим.
Though they were all going with him, Anatole evidently wished to make something touching and solemn out of this address to his comrades. He spoke slowly in a loud voice and throwing out his chest slightly swayed one leg.
Несмотря на то, что все они ехали с ним, Анатоль видимо хотел сделать что-то трогательное и торжественное из этого обращения к товарищам. Он говорил медленным, громким голосом и выставив грудь покачивал одною ногой.
“All take glasses; you too, Balagá. Well, comrades and friends of my youth, we’ve had our fling and lived and reveled. Eh? And now, when shall we meet again? I am going abroad. We have had a good time—now farewell, lads! To our health! Hurrah!...” he cried, and emptying his glass flung it on the floor.
— Все возьмите стаканы; и ты, Балага. Ну, товарищи, друзья молодости моей, покутили мы, пожили, покутили. А? Теперь, когда свидимся? за границу уеду. Пожили, прощай, ребята. За здоровье! Ура!.. — сказал он, выпил свой стакан и хлопнул его об землю.
“To your health!” said Balagá who also emptied his glass, and wiped his mouth with his handkerchief. Makárin embraced Anatole with tears in his eyes.
— Будь здоров, — сказал Балага, тоже выпив свой стакан и обтираясь платком. Макарин со слезами на глазах обнимал Анатоля.
“Ah, Prince, how sorry I am to part from you!
— Эх, князь, уж как грустно мне с тобой расстаться, — проговорил он.
“Let’s go. Let’s go!” cried Anatole.
— Ехать, ехать! — закричал Анатоль.
Balagá was about to leave the room.
Балага было пошел из комнаты.
“No, stop!” said Anatole. “Shut the door; we have first to sit down. That’s the way.” They shut the door and all sat down.
— Нет, стой, — сказал Анатоль. — Затвори двери, сесть надо. Вот так. — Затворили двери, и все сели.
“Now, quick march, lads!” said Anatole, rising.
— Ну, теперь марш, ребята! — сказал Анатоль вставая.
Joseph, his valet, handed him his sabretache and saber, and they all went out into the vestibule.
Лакей Joseph подал Анатолю сумку и саблю, и все вышли в переднюю.
“And where’s the fur cloak?” asked Dólokhov. “Hey, Ignátka! Go to Matrëna Matrévna and ask her for the sable cloak. I have heard what elopements are like,” continued Dólokhov with a wink. “Why, she’ll rush out more dead than alive just in the things she is wearing; if you delay at all there’ll be tears and ‘Papa’ and ‘Mamma,’ and she’s frozen in a minute and must go back—but you wrap the fur cloak round her first thing and carry her to the sleigh.”
— А шуба где? — сказал Долохов. — Эй, Игнатка! Поди к Матрене Матвеевне, спроси шубу, салоп соболий. Я слыхал, как увозят, — сказал Долохов, подмигнув. — Ведь она выскочит ни жива, ни мертва, в чем дòма сидела; чуть замешкаешься, тут и слезы, и папаша, и мамаша, и сейчас озябла и назад, — а ты в шубу принимай сразу и неси в сани.
The valet brought a woman’s fox-lined cloak.
Лакей принес женский лисий салоп.
“Fool, I told you the sable one! Hey, Matrëna, the sable!” he shouted so that his voice rang far through the rooms.
— Дурак, я тебе сказал соболий. Эй, Матрешка, соболий! — крикнул он так, что далеко по комнатам раздался его голос.
A handsome, slim, and pale-faced gypsy girl with glittering black eyes and curly blue-black hair, wearing a red shawl, ran out with a sable mantle on her arm.
Красивая, худая и бледная цыганка, с блестящими, черными глазами и с черными, курчавыми сизого отлива волосами, в красной шали, выбежала с собольим салопом на руке.
“Here, I don’t grudge it—take it!” she said, evidently afraid of her master and yet regretful of her cloak.
— Чтò ж, мне не жаль, ты возьми, — сказала она, видимо робея перед своим господином и жалея салопа.
Dólokhov, without answering, took the cloak, threw it over Matrëna, and wrapped her up in it.
Долохов, не отвечая ей, взял шубу, накинул ее на Матрешу и закутал ее.
“That’s the way,” said Dólokhov, “and then so!” and he turned the collar up round her head, leaving only a little of the face uncovered. “And then so, do you see?” and he pushed Anatole’s head forward to meet the gap left by the collar, through which Matrëna’s brilliant smile was seen.
— Вот так, — сказал Долохов. — И потом вот так, — сказал он, и поднял ей около головы воротник, оставляя его только перед лицом немного открытым. — Потом вот так, видишь? — и он придвинул голову Анатоля к отверстию, оставленному воротником, из которого виднелась блестящая улыбка Maтреши.
“Well, good-by, Matrëna,” said Anatole, kissing her. “Ah, my revels here are over. Remember me to Stëshka. There, good-by! Good-by, Matrëna, wish me luck!”
— Ну прощай, Матреша, — сказал Анатоль, целуя ее. — Эх, кончена моя гульба здесь! Степке кланяйся. Ну, прощай! Прощай, Матреша; ты мне пожелай счастья.
“Well, Prince, may God give you great luck!” said Matrëna in her gypsy accent.
— Ну, дай-то вам Бог, князь, счастья большого, — сказала Матреша, с своим цыганским акцентом.
Two troykas were standing before the porch and two young drivers were holding the horses. Balagá took his seat in the front one and holding his elbows high arranged the reins deliberately. Anatole and Dólokhov got in with him. Makárin, Khvóstikov, and a valet seated themselves in the other sleigh.
У крыльца стояли две тройки, двое молодцов ямщиков держали их. Балага сел на переднюю тройку, и, высоко поднимая локти, неторопливо разобрал вожжи. Анатоль и Долохов сели к нему. Макарин, Хвостиков и лакей сели в другую тройку.
“Well, are you ready?” asked Balagá.
— Готовы, чтò ль? — спросил Балага.
“Go!” he cried, twisting the reins round his hands, and the troyka tore down the Nikítski Boulevard.
— Пущай! — крикнул он, заматывая вокруг рук вожжи, и тройка понесла бить вниз по Никитскому бульвару.
“Tproo! Get out of the way! Hi!... Tproo!...” The shouting of Balagá and of the sturdy young fellow seated on the box was all that could be heard. On the Arbát Square the troyka caught against a carriage; something cracked, shouts were heard, and the troyka flew along the Arbát Street.
— Тпрру! Поди, эй!... Тпрру, — только слышался крик Балаги и молодца, сидевшего на козлах. На Арбатской площади тройка зацепила карету, что-то затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.
After taking a turn along the Podnovínski Boulevard, Balagá began to rein in, and turning back drew up at the crossing of the old Konyúsheny Street.
Дав два конца по Подновинскому Балага стал сдерживать и, вернувшись назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.
The young fellow on the box jumped down to hold the horses and Anatole and Dólokhov went along the pavement. When they reached the gate Dólokhov whistled. The whistle was answered, and a maidservant ran out.
Молодец соскочил держать под уздцы лошадей, Анатоль с Долоховым пошли по тротуару. Подходя к воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался ему и вслед за тем выбежала горничная.
“Come into the courtyard or you’ll be seen; she’ll come out directly,” said she.
— На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, — сказала она.
Dólokhov stayed by the gate. Anatole followed the maid into the courtyard, turned the corner, and ran up into the porch.
Долохов остался у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил за угол и вбежал на крыльцо.
He was met by Gabriel, Márya Dmítrievna’s gigantic footman.
Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.
“Come to the mistress, please,” said the footman in his deep bass, intercepting any retreat.
— К барыне пожалуйте, — басом сказал лакей, загораживая дорогу от двери.
“To what Mistress? Who are you?” asked Anatole in a breathless whisper.
— К какой барыне? Да ты кто? — запыхавшимся шопотом спрашивал Анатоль.
“Kindly step in, my orders are to bring you in.” “Kurágin! Come back!” shouted Dólokhov. “Betrayed! Back!”
— Пожалуйте, приказано привесть. — Курагин! назад, — кричал Долохов. — Измена! Назад!
Dólokhov, after Anatole entered, had remained at the wicket gate and was struggling with the yard porter who was trying to lock it. With a last desperate effort Dólokhov pushed the porter aside, and when Anatole ran back seized him by the arm, pulled him through the wicket, and ran back with him to the troyka.
Долохов у калитки, у которой он остановился, боролся с дворником, пытавшимся запереть за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием оттолкнул дворника и схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке.