At the men’s end of the table the talk grew more and more animated. The colonel told them that the declaration of war had already appeared in Petersburg and that a copy, which he had himself seen, had that day been forwarded by courier to the commander in chief.
На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
“And why the deuce are we going to fight Bonaparte?” remarked Shinshín. “He has stopped Austria’s cackle and I fear it will be our turn next.”
— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Il a déjà rabattu le caquet à l’Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour.
The colonel was a stout, tall, plethoric German, evidently devoted to the service and patriotically Russian. He resented Shinshín’s remark.
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
“It is for the reasson, my goot sir,” said he, speaking with a German accent, “for the reasson zat ze Emperor knows zat. He declares in ze manifessto zat he cannot fiew wiz indifference ze danger vreatening Russia and zat ze safety and dignity of ze Empire as vell as ze sanctity of its alliances...” he spoke this last word with particular emphasis as if in it lay the gist of the matter.
— А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. — Затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэзопасност империи, достоинство ее и святост союзов — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.
Then with the unerring official memory that characterized him he repeated from the opening words of the manifesto: ... and the wish, which constitutes the Emperor’s sole and absolute aim—to establish peace in Europe on firm foundations—has now decided him to despatch part of the army abroad and to create a new condition for the attainment of that purpose.
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия».
“Zat, my dear sir, is vy...” he concluded, drinking a tumbler of wine with dignity and looking to the count for approval.
— Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
“Connaissez-vous le Proverbe:* ‘Jerome, Jerome, do not roam, but turn spindles at home!’?” said Shinshín, puckering his brows and smiling. “Cela nous convient à merveille.*(2) Suvórov now—he knew what he was about; yet they beat him à plate couture,*(3) and where are we to find Suvórovs now? Je vous demande un peu,” *(4) said he, continually changing from French to Russian. *Do you know the proverb?
— Connaissez vous le proverbe: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille. Уж на чтò Суворова — и того расколотили, à plate couture, а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
*(2) That suits us down to the ground. *(3) Hollow. *(4) I just ask you that. “Ve must vight to the last tr-r-op of our plood!” said the colonel, thumping the table; “and ve must tie for our Emperor, and zen all vill pe vell. And ve must discuss it as little as po-o-ossible”... he dwelt particularly on the word possible... “as po-o-ossible,” he ended, again turning to the count. “Zat is how ve old hussars look at it, and zere’s an end of it! And how do you, a young man and a young hussar, how do you judge of it?” he added, addressing Nicholas, who when he heard that the war was being discussed had turned from his partner with eyes and ears intent on the colonel.
— Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо-о-ожно менше, — докончил он, опять обращаясь к графу. — Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ, молодой человек и молодой гусар? — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
“I am quite of your opinion,” replied Nicholas, flaming up, turning his plate round and moving his wineglasses about with as much decision and desperation as though he were at that moment facing some great danger. “I am convinced that we Russians must die or conquer,” he concluded, conscious—as were others—after the words were uttered that his remarks were too enthusiastic and emphatic for the occasion and were therefore awkward.
— Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, — я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
“What you said just now was splendid!” said his partner Julie. Sónya trembled all over and blushed to her ears and behind them and down to her neck and shoulders while Nicholas was speaking. Pierre listened to the colonel’s speech and nodded approvingly.
— C’est bien beau ce que vous venez de dire, — сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
“That’s fine,” said he.
— Вот это славно, — сказал он.
“The young man’s a real hussar!” shouted the colonel, again thumping the table.
— Настоящэй гусар, молодой человэк, — крикнул полковник, ударив опять по столу.
“What are you making such a noise about over there?” Márya Dmítrievna’s deep voice suddenly inquired from the other end of the table. “What are you thumping the table for?” she demanded of the hussar, “and why are you exciting yourself? Do you think the French are here?”
— О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Чтò ты по столу стучишь? — обратилась она к гусару, — на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы пред тобой?
“I am speaking ze truce,” replied the hussar with a smile.
— Я правду говору, — улыбаясь сказал гусар.
“It’s all about the war,” the count shouted down the table. “You know my son’s going, Márya Dmítrievna? My son is going.”
— Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
“I have four sons in the army but still I don’t fret. It is all in God’s hands. You may die in your bed or God may spare you in a battle,” replied Márya Dmítrievna’s deep voice, which easily carried the whole length of the table.
— А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
Once more the conversations concentrated, the ladies’ at the one end and the men’s at the other.
И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем.
“You won’t ask,” Natásha’s little brother was saying; “I know you won’t ask!”
— А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташе, — а вот не спросишь!
“I will,” replied Natásha.
— Спрошу, — отвечала Наташа.
Her face suddenly flushed with reckless and joyous resolution. She half rose, by a glance inviting Pierre, who sat opposite, to listen to what was coming, and turning to her mother:
Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:
“Mamma!” rang out the clear contralto notes of her childish voice, audible the whole length of the table.
— Мама! — прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос.
“What is it?” asked the countess, startled; but seeing by her daughter’s face that it was only mischief, she shook a finger at her sternly with a threatening and forbidding movement of her head.
— Чтó тебе? — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
The conversation was hushed.
Разговор притих.
“Mamma! What sweets are we going to have?” and Natásha’s voice sounded still more firm and resolute.
— Мама! какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
The countess tried to frown, but could not. Márya Dmítrievna shook her fat finger.
Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
“Cossack!” she said threateningly.
— Казак! — проговорила она с угрозой.
Most of the guests, uncertain how to regard this sally, looked at the elders.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
“You had better take care!” said the countess. “Mamma! What sweets are we going to have?” Natásha again cried boldly, with saucy gaiety, confident that her prank would be taken in good part.
— Вот я тебя! — сказала графиня. — Мама! чтò пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.
Sónya and fat little Pétya doubled up with laughter.
Соня и толстый Петя прятались от смеха.
“You see! I have asked,” whispered Natásha to her little brother and to Pierre, glancing at him again.
— Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.
“Ice pudding, but you won’t get any,” said Márya Dmítrievna.
— Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.
Natásha saw there was nothing to be afraid of and so she braved even Márya Dmítrievna.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
“Márya Dmítrievna! What kind of ice pudding? I don’t like ice cream.”
— Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.
“Carrot ices.”
— Морковное.
“No! What kind, Márya Dmítrievna? What kind?” she almost screamed; “I want to know!”
— Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать!
Márya Dmítrievna and the countess burst out laughing, and all the guests joined in. Everyone laughed, not at Márya Dmítrievna’s answer but at the incredible boldness and smartness of this little girl who had dared to treat Márya Dmítrievna in this fashion.
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.
Natásha only desisted when she had been told that there would be pineapple ice. Before the ices, champagne was served round. The band again struck up, the count and countess kissed, and the guests, leaving their seats, went up to “congratulate” the countess, and reached across the table to clink glasses with the count, with the children, and with one another. Again the footmen rushed about, chairs scraped, and in the same order in which they had entered but with redder faces, the guests returned to the drawing room and to the count’s study.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.