The card tables were drawn out, sets made up for boston, and the count’s visitors settled themselves, some in the two drawing rooms, some in the sitting room, some in the library.
Раздвинули бостонные столы, составились партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке.
The count, holding his cards fanwise, kept himself with difficulty from dropping into his usual after-dinner nap, and laughed at everything. The young people, at the countess’ instigation, gathered round the clavichord and harp. Julie by general request played first. After she had played a little air with variations on the harp, she joined the other young ladies in begging Natásha and Nicholas, who were noted for their musical talent, to sing something. Natásha, who was treated as though she were grown up, was evidently very proud of this but at the same time felt shy.
Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пиеску с варияциями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что-нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.
“What shall we sing?” she said.
— Чтó будем петь? — спросила она.
“‘The Brook,’” suggested Nicholas.
— «Ключ», — отвечал Николай.
“Well, then, let’s be quick. Borís, come here,” said Natásha. “But where is Sónya?”
— Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, — сказала Наташа. — А где же Соня?
She looked round and seeing that her friend was not in the room ran to look for her.
Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.
Running into Sónya’s room and not finding her there, Natásha ran to the nursery, but Sónya was not there either. Natásha concluded that she must be on the chest in the passage. The chest in the passage was the place of mourning for the younger female generation in the Rostóv household. And there in fact was Sónya lying face downward on Nurse’s dirty feather bed on the top of the chest, crumpling her gauzy pink dress under her, hiding her face with her slender fingers, and sobbing so convulsively that her bare little shoulders shook. Natásha’s face, which had been so radiantly happy all that saint’s day, suddenly changed: her eyes became fixed, and then a shiver passed down her broad neck and the corners of her mouth drooped.
Вбежав в Сонину комнату и не найдя там своей подруги, Наташа пробежала в детскую — и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.
“Sónya! What is it? What is the matter?... Oo... Oo... Oo...!” And Natásha’s large mouth widened, making her look quite ugly, and she began to wail like a baby without knowing why, except that Sónya was crying. Sónya tried to lift her head to answer but could not, and hid her face still deeper in the bed. Natásha wept, sitting on the blue-striped feather bed and hugging her friend. With an effort Sónya sat up and began wiping her eyes and explaining.
— Соня! чтò ты?.. Чтó, чтó с тобой? У-у-у!... И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.
“Nicholas is going away in a week’s time, his... papers... have come... he told me himself... but still I should not cry,” and she showed a paper she held in her hand—with the verses Nicholas had written, “still, I should not cry, but you can’t... no one can understand... what a soul he has!”
— Николинька едет через неделю, его... бумага... вышла... он сам мне сказал... Да я бы всё не плакала... (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем) я бы всё не плакала, но ты не можешь... никто не может понять... какая у него душа.
And she began to cry again because he had such a noble soul.
И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.
“It’s all very well for you... I am not envious... I love you and Borís also,” she went on, gaining a little strength; “he is nice... there are no difficulties in your way.... But Nicholas is my cousin... one would have to... the Metropolitan himself... and even then it can’t be done. And besides, if she tells Mamma” (Sónya looked upon the countess as her mother and called her so) “that I am spoiling Nicholas’ career and am heartless and ungrateful, while truly... God is my witness,” and she made the sign of the cross, “I love her so much, and all of you, only Véra... And what for? What have I done to her? I am so grateful to you that I would willingly sacrifice everything, only I have nothing....”
— Тебе хорошо... я не завидую... я тебя люблю, и Бориса тоже, — говорила она, собравшись немного с силами, — он милый... для вас нет препятствий. А Николай мне cousin... надобно... сам митрополит... и то нельзя. И потом, ежели маменьке... (Соня графиню и считала и называла матерью)... она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право... вот ей-Богу... (она перекрестилась) я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна... За чтó? Чтó я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем...
Sónya could not continue, and again hid her face in her hands and in the feather bed. Natásha began consoling her, but her face showed that she understood all the gravity of her friend’s trouble.
Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга.
“Sónya,” she suddenly exclaimed, as if she had guessed the true reason of her friend’s sorrow, “I’m sure Véra has said something to you since dinner? Hasn’t she?”
— Соня! —сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины, — верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?
“Yes, these verses Nicholas wrote himself and I copied some others, and she found them on my table and said she’d show them to Mamma, and that I was ungrateful, and that Mamma would never allow him to marry me, but that he’ll marry Julie. You see how he’s been with her all day... Natásha, what have I done to deserve it?...”
— Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день... Наташа! За чтó?...
And again she began to sob, more bitterly than before. Natásha lifted her up, hugged her, and, smiling through her tears, began comforting her.
И опять она заплакала горьче прежнего. Наташа приподняла ее, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала ее успокоивать.
“Sónya, don’t believe her, darling! Don’t believe her! Do you remember how we and Nicholas, all three of us, talked in the sitting room after supper? Why, we settled how everything was to be. I don’t quite remember how, but don’t you remember that it could all be arranged and how nice it all was? There’s Uncle Shinshín’s brother has married his first cousin. And we are only second cousins, you know. And Borís says it is quite possible. You know I have told him all about it. And he is so clever and so good!” said Natásha. “Don’t you cry, Sónya, dear love, darling Sónya!” and she kissed her and laughed. “Véra’s spiteful; never mind her! And all will come right and she won’t say anything to Mamma. Nicholas will tell her himself, and he doesn’t care at all for Julie.”
— Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николинькой в диванной; помнишь, после ужина? Ведь мы всё решили, как будет. Я уже не помню как, но, помнишь, как было всё хорошо и всё можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему всё сказала. А он такой умный и такой хороший, — говорила Наташа... — Ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. — И она целовала ее, смеясь. — Вера злая, Бог с ней! А всё будет хорошо и маменьке она не скажет; Николинька сам скажет, и он и не думал об Жюли.
Natásha kissed her on the hair. Sónya sat up. The little kitten brightened, its eyes shone, and it seemed ready to lift its tail, jump down on its soft paws, and begin playing with the ball of worsted as a kitten should.
И она целовала ее в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично.
“Do you think so?... Really? Truly?” she said, quickly smoothing her frock and hair.
— Ты думаешь? Право? Ей-Богу? — сказала она, быстро оправляя платье и прическу.
“Really, truly!” answered Natásha, pushing in a crisp lock that had strayed from under her friend’s plaits.
— Право, ей-Богу! — отвечала Наташа, оправляя своему другу под косой выбившуюся прядь жестких волос.
Both laughed.
И они обе засмеялись.
“Well, let’s go and sing ‘The Brook.’”
— Ну, пойдем петь «Ключ».
“Do you know, that fat Pierre who sat opposite me is so funny!” said Natásha, stopping suddenly. “I feel so happy!”
— А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! — сказала вдруг Наташа, останавливаясь. — Мне очень весело!
And she set off at a run along the passage.
И Наташа побежала по коридору.
Sónya, shaking off some down which clung to her and tucking away the verses in the bosom of her dress close to her bony little chest, ran after Natásha down the passage into the sitting room with flushed face and light, joyous steps. At the visitors’ request the young people sang the quartette, “The Brook,” with which everyone was delighted. Then Nicholas sang a song he had just learned:
Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за пазуху, к шейке с выступавшими костями груди, легкими, веселыми шагами, с раскрасневшимся лицом, побежала вслед за Наташей по коридору в диванную. По просьбе гостей молодые люди спели квартет «Ключ», который всем очень понравился; потом Николай спел вновь выученную им песню:
At nighttime in the moon’s fair glow How sweet, as fancies wander free, To feel that in this world there’s one Who still is thinking but of thee!
В приятну ночь, при лунном свете, Представить счастливо себе, Что некто есть еще на свете Кто думает и о тебе!
That while her fingers touch the harp Wafting sweet music o’er the lea, It is for thee thus swells her heart, Sighing its message out to thee... A day or two, then bliss unspoilt, But oh! till then I cannot live!...
Что и она, рукой прекрасной, По арфе золотой бродя, Своей гармониею страстной Зовет к себе, зовет тебя! Еще день — два, и рай настанет... Но ах! твой друг не доживет!
He had not finished the last verse before the young people began to get ready to dance in the large hall, and the sound of the feet and the coughing of the musicians were heard from the gallery.
И он не допел еще последних слов, когда в зале молодежь приготовилась к танцам, а на хорах застучали ногами и закашляли музыканты.
Pierre was sitting in the drawing room where Shinshín had engaged him, as a man recently returned from abroad, in a political conversation in which several others joined but which bored Pierre. When the music began Natásha came in and walking straight up to Pierre said, laughing and blushing:
———— Пьер сидел в гостиной, где Шиншин, как с приезжим из-за границы, завел с ним скучный для Пьера политический разговор, к которому присоединились и другие. Когда заиграла музыка, Наташа вошла в гостиную и, подойдя прямо к Пьеру, смеясь и краснея, сказала:
“Mamma told me to ask you to join the dancers.”
— Мама велела вас просить танцовать.
“I am afraid of mixing the figures,” Pierre replied; “but if you will be my teacher...” And lowering his big arm he offered it to the slender little girl.
— Я боюсь спутать фигуры, — сказал Пьер, — но ежели вы хотите быть моим учителем... И он подал свою толстую руку, низко опуская ее, тоненькой девочке.
While the couples were arranging themselves and the musicians tuning up, Pierre sat down with his little partner. Natásha was perfectly happy; she was dancing with a grown-up man, who had been abroad. She was sitting in a conspicuous place and talking to him like a grown-up lady. She had a fan in her hand that one of the ladies had given her to hold. Assuming quite the pose of a society woman (heaven knows when and where she had learned it) she talked with her partner, fanning herself and smiling over the fan.
Пока расстанавливались пары и строили музыканты, Пьер сел с своею маленькою дамой. Наташа была совершенно счастлива; она танцовала с большим, с приехавшим из-за границы. Она сидела на виду у всех и разговаривала с ним, как большая. У нее в руке был веер, который ей дала подержать одна барышня. И, приняв самую светскую позу (Бог знает, где и когда она этому научилась), она, обмахиваясь веером и улыбаясь через веер, говорила с своим кавалером.
“Dear, dear! Just look at her!” exclaimed the countess as she crossed the ballroom, pointing to Natásha.
— Какова? какова? Смотрите, смотрите, — сказала старая графиня, проходя через залу и указывая на Наташу.
Natásha blushed and laughed.
Наташа покраснела и засмеялась.
“Well, really, Mamma! Why should you? What is there to be surprised at?”
— Ну, чтò вы, мама? Ну, чтò вам за охота? чтò ж тут удивительного?
In the midst of the third écossaise there was a clatter of chairs being pushed back in the sitting room where the count and Márya Dmítrievna had been playing cards with the majority of the more distinguished and older visitors. They now, stretching themselves after sitting so long, and replacing their purses and pocketbooks, entered the ballroom. First came Márya Dmítrievna and the count, both with merry countenances. The count, with playful ceremony somewhat in ballet style, offered his bent arm to Márya Dmítrievna. He drew himself up, a smile of debonair gallantry lit up his face and as soon as the last figure of the écossaise was ended, he clapped his hands to the musicians and shouted up to their gallery, addressing the first violin:
В середине третьего экосеза зашевелились стулья в гостиной, где играли граф и Марья Дмитриевна, и бóльшая часть почетных гостей и старички, потягиваясь после долгого сиденья и укладывая в карманы бумажники и кошельки, выходили в двери залы. Впереди шла Марья Дмитриевна с графом — оба с веселыми лицами. Граф с шутливою вежливостью, как-то по-балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки-хитрою улыбкой, и как только дотанцовали последнюю фигуру экосеза, он ударил в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке:
“Semën! Do you know the Daniel Cooper?”
— Семен! Данилу Купора знаешь?
This was the count’s favorite dance, which he had danced in his youth. (Strictly speaking, Daniel Cooper was one figure of the anglaise.)
Это был любимый танец графа, танцованный им еще в молодости. (Давило Купор была собственно одна фигура англеза.)
“Look at Papa!” shouted Natásha to the whole company, and quite forgetting that she was dancing with a grown-up partner she bent her curly head to her knees and made the whole room ring with her laughter.
— Смотрите на папá, — закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале.
And indeed everybody in the room looked with a smile of pleasure at the jovial old gentleman, who standing beside his tall and stout partner, Márya Dmítrievna, curved his arms, beat time, straightened his shoulders, turned out his toes, tapped gently with his foot, and, by a smile that broadened his round face more and more, prepared the onlookers for what was to follow. As soon as the provocatively gay strains of Daniel Cooper (somewhat resembling those of a merry peasant dance) began to sound, all the doorways of the ballroom were suddenly filled by the domestic serfs—the men on one side and the women on the other—who with beaming faces had come to see their master making merry.
Действительно, всё, чтó только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшею выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывертывал ноги, слегка притопывая, и всё более и более распускавшеюся улыбкой на своем круглом лице приготовлял зрителей к тому, чтó будет. Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой — женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина.
“Just look at the master! A regular eagle he is!” loudly remarked the nurse, as she stood in one of the doorways.
— Батюшка-то наш! Орел! —проговорила громко няня из одной двери.
The count danced well and knew it. But his partner could not and did not want to dance well. Her enormous figure stood erect, her powerful arms hanging down (she had handed her reticule to the countess), and only her stern but handsome face really joined in the dance. What was expressed by the whole of the count’s plump figure, in Márya Dmítrievna found expression only in her more and more beaming face and quivering nose. But if the count, getting more and more into the swing of it, charmed the spectators by the unexpectedness of his adroit maneuvers and the agility with which he capered about on his light feet, Márya Dmítrievna produced no less impression by slight exertions—the least effort to move her shoulders or bend her arms when turning, or stamp her foot—which everyone appreciated in view of her size and habitual severity. The dance grew livelier and livelier. The other couples could not attract a moment’s attention to their own evolutions and did not even try to do so. All were watching the count and Márya Dmítrievna. Natásha kept pulling everyone by sleeve or dress, urging them to “look at Papa!” though as it was they never took their eyes off the couple. In the intervals of the dance the count, breathing deeply, waved and shouted to the musicians to play faster. Faster, faster, and faster; lightly, more lightly, and yet more lightly whirled the count, flying round Márya Dmítrievna, now on his toes, now on his heels; until, turning his partner round to her seat, he executed the final pas, raising his soft foot backwards, bowing his perspiring head, smiling and making a wide sweep with his arm, amid a thunder of applause and laughter led by Natásha. Both partners stood still, breathing heavily and wiping their faces with their cambric handkerchiefs.
Граф танцовал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцовать. Ее огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо ее танцовало. Чтó выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более расходясь, пленял зрителей неожиданностью ловких выверток и легких прыжков своих мягких ног, Марья Дмитриевна малейшим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притопываньях, производила не меньшее впечатление по заслуге, которую ценил всякий при ее тучности и всегдашней суровости. Пляска оживлялась всё более и более. Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимание и даже не старались о том. Всё было занято графом и Марьею Дмитриевной. Наташа дергала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтобы смотрели на папеньку. Граф в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее. Скорее, скорее и скорее, лише, лише и лише развертывался граф, то на цыпочках, то на каблуках, носясь вокруг Марьи Дмитриевны и, наконец, повернув свою даму к ее месту, сделал последнее пà, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову с улыбающимся лицом и округло размахнув правою рукою среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи. Оба танцующие остановились, тяжело переводя дыхание и утираясь батистовыми платками.
“That’s how we used to dance in our time, ma chère,” said the count.
— Вот как в наше время танцовали, ma chère, — сказал граф.
“That was a Daniel Cooper!” exclaimed Márya Dmítrievna, tucking up her sleeves and puffing heavily.
— Ай да Данила Купор! — тяжело и продолжительно выпуская дух и засучивая рукава, сказала Марья Дмитриевна.