That same evening Pierre went to the Rostóvs’ to fulfill the commission entrusted to him. Natásha was in bed, the count at the club, and Pierre, after giving the letters to Sónya, went to Márya Dmítrievna who was interested to know how Prince Andrew had taken the news. Ten minutes later Sónya came to Márya Dmítrievna.
В этот же вечер, Пьер поехал к Ростовым, чтоб исполнить свое поручение. Наташа была в постели, граф был в клубе, и Пьер, передав письма Соне, пошел к Марье Дмитриевне, интересовавшейся узнать о том, как князь Андрей принял известие. Через десять минут Соня вошла к Марье Дмитриевне.
“Natásha insists on seeing Count Peter Kirílovich,” said she.
— Наташа непременно хочет видеть графа Петра Кирилловича, — сказала она.
“But how? Are we to take him up to her? The room there has not been tidied up.”
— Да как же, к ней что ли его свести? Там у вас не прибрано, — сказала Марья Дмитриевна.
“No, she has dressed and gone into the drawing room,” said Sónya.
— Нет, она оделась и вышла в гостиную, — сказала Соня.
Márya Dmítrievna only shrugged her shoulders.
Марья Дмитриевна только пожала плечами.
“When will her mother come? She has worried me to death! Now mind, don’t tell her everything!” said she to Pierre. “One hasn’t the heart to scold her, she is so much to be pitied, so much to be pitied.”
— Когда это графиня приедет, измучила меня совсем. Ты смотри ж, не говори ей всего, — обратилась она к Пьеру. — И бранить-то ее духу не хватает, так жалка, так жалка!
Natásha was standing in the middle of the drawing room, emaciated, with a pale set face, but not at all shamefaced as Pierre expected to find her. When he appeared at the door she grew flurried, evidently undecided whether to go to meet him or to wait till he came up.
Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер) стояла по середине гостиной. Когда Пьер показался в двери, она заторопилась, очевидно в нерешительности, подойти ли к нему или подождать его.
Pierre hastened to her. He thought she would give him her hand as usual; but she, stepping up to him, stopped, breathing heavily, her arms hanging lifelessly just in the pose she used to stand in when she went to the middle of the ballroom to sing, but with quite a different expression of face.
Пьер поспешно подошел к ней. Он думал, что она ему, как всегда, подаст руку; но она, близко подойдя к нему, остановилась, тяжело дыша и безжизненно опустив руки, совершенно в той же позе, в которой она выходила на середину залы, чтобы петь, но совсем с другим выражением.
“Peter Kirílovich,” she began rapidly, “Prince Bolkónski was your friend—is your friend,” she corrected herself. (It seemed to her that everything that had once been must now be different.) “He told me once to apply to you...”
— Петр Кирилыч, — начала она быстро говорить, — князь Болконский был вам друг, он и есть вам друг, — поправилась она (ей казалось, что всё только было, и что теперь всё другое). — Он говорил мне тогда, чтоб обратиться к вам...
Pierre sniffed as he looked at her, but did not speak. Till then he had reproached her in his heart and tried to despise her, but he now felt so sorry for her that there was no room in his soul for reproach.
Пьер молча сопел носом, глядя на нее. Он до сих пор в душе своей упрекал и старался презирать ее; но теперь ему сделалось так жалко ее, что в душе его не было места упреку.
“He is here now: tell him... to for... forgive me!” She stopped and breathed still more quickly, but did not shed tears.
— Он теперь здесь, скажите ему... чтоб он прост... простил меня. — Она остановилась и еще чаще стала дышать, но не плакала.
“Yes... I will tell him,” answered Pierre; “but...” He did not know what to say.
— Да... я скажу ему, — говорил Пьер, но... — Он не знал, чтò сказать.
Natásha was evidently dismayed at the thought of what he might think she had meant.
Наташа видимо испугалась той мысли, которая могла притти Пьеру.
“No, I know all is over,” she said hurriedly. “No, that can never be. I’m only tormented by the wrong I have done him. Tell him only that I beg him to forgive, forgive, forgive me for everything....” She trembled all over and sat down on a chair.
— Нет, я знаю, что всё кончено, — сказала она поспешно. — Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за всё... — Она затряслась всем телом и села на стул.
A sense of pity he had never before known overflowed Pierre’s heart.
Еще никогда не испытанное чувство жалости переполнило душу Пьера.
“I will tell him, I will tell him everything once more,” said Pierre. “But... I should like to know one thing....”
— Я скажу ему, я всё еще раз скажу ему, — сказал Пьер; — но... я бы желал знать одно...
“Know what?” Natásha’s eyes asked.
«Чтò знать?» спросил взгляд Наташи.
“I should like to know, did you love...” Pierre did not know how to refer to Anatole and flushed at the thought of him—“did you love that bad man?”
— Я бы желал знать, любили ли вы... — Пьер не знал как назвать Анатоля и покраснел при мысли о нем, — любили ли вы этого дурного человека?
“Don’t call him bad!” said Natásha. “But I don’t know, don’t know at all....” She began to cry and a still greater sense of pity, tenderness, and love welled up in Pierre. He felt the tears trickle under his spectacles and hoped they would not be noticed.
— Не называйте его дурным, — сказала Наташа. — Но я ничего — ничего не знаю... — Она опять заплакала. И еще больше чувство жалости, нежности и любви охватило Пьера. Он слышал как под очками его текли слезы и надеялся, что их не заметят.
“We won’t speak of it any more, my dear,” said Pierre, and his gentle, cordial tone suddenly seemed very strange to Natásha.
— Не будем больше говорить, мой друг, — сказал Пьер. Так странно вдруг для Наташи показался этот его кроткий, нежный, задушевный голос.
“We won’t speak of it, my dear—I’ll tell him everything; but one thing I beg of you, consider me your friend and if you want help, advice, or simply to open your heart to someone—not now, but when your mind is clearer--think of me!” He took her hand and kissed it. “I shall be happy if it’s in my power...” Pierre grew confused.
— Не будем говорить, мой друг, я всё скажу ему; но об одном прошу вас — считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу кому-нибудь — не теперь, а когда у вас ясно будет в душе — вспомните обо мне. — Он взял и поцеловал ее руку. — Я счастлив буду, ежели в состоянии буду... — Пьер смутился.
“Don’t speak to me like that. I am not worth it!” exclaimed Natásha and turned to leave the room, but Pierre held her hand. He knew he had something more to say to her. But when he said it he was amazed at his own words.
— Не говорите со мной так: я не стою этого! — вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.
“Stop, stop! You have your whole life before you,” said he to her.
— Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, — сказал он ей.
“Before me? No! All is over for me,” she replied with shame and self-abasement.
— Для меня? Нет! Для меня всё пропало, — сказала она со стыдом и самоунижением.
“All over?” he repeated. “If I were not myself, but the handsomest, cleverest, and best man in the world, and were free, I would this moment ask on my knees for your hand and your love!”
— Всё пропало? — повторил он. — Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей.
For the first time for many days Natásha wept tears of gratitude and tenderness, and glancing at Pierre she went out of the room.
Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления и взглянув на Пьера вышла из комнаты.
Pierre too when she had gone almost ran into the anteroom, restraining tears of tenderness and joy that choked him, and without finding the sleeves of his fur cloak threw it on and got into his sleigh.
Пьер тоже вслед за нею почти выбежал в переднюю, удерживая слезы умиления и счастья, давившие его горло, не попадая в рукава надел шубу и сел в сани.
“Where to now, your excellency?” asked the coachman.
— Теперь куда прикажете? — спросил кучер.
“Where to?” Pierre asked himself. “Where can I go now? Surely not to the Club or to pay calls?” All men seemed so pitiful, so poor, in comparison with this feeling of tenderness and love he experienced: in comparison with that softened, grateful, last look she had given him through her tears.
«Куда?» спросил себя Пьер. «Куда же можно ехать теперь? Неужели в клуб или в гости?» Все люди казались так жалки, так бедны в сравнении с тем чувством умиления и любви, которое он испытывал; в сравнении с тем размягченным, благодарным взглядом, которым она последний раз из-за слез взглянула на него.
“Home!” said Pierre, and despite twenty-two degrees of frost Fahrenheit he threw open the bearskin cloak from his broad chest and inhaled the air with joy.
— Домой, — сказал Пьер, несмотря на десять градусов мороза распахивая медвежью шубу на своей широкой, радостно-дышавшей груди.
It was clear and frosty. Above the dirty, ill-lit streets, above the black roofs, stretched the dark starry sky. Only looking up at the sky did Pierre cease to feel how sordid and humiliating were all mundane things compared with the heights to which his soul had just been raised. At the entrance to the Arbát Square an immense expanse of dark starry sky presented itself to his eyes. Almost in the center of it, above the Prechístenka Boulevard, surrounded and sprinkled on all sides by stars but distinguished from them all by its nearness to the earth, its white light, and its long uplifted tail, shone the enormous and brilliant comet of 1812—the comet which was said to portend all kinds of woes and the end of the world. In Pierre, however, that comet with its long luminous tail aroused no feeling of fear. On the contrary he gazed joyfully, his eyes moist with tears, at this bright comet which, having traveled in its orbit with inconceivable velocity through immeasurable space, seemed suddenly—like an arrow piercing the earth—to remain fixed in a chosen spot, vigorously holding its tail erect, shining and displaying its white light amid countless other scintillating stars. It seemed to Pierre that this comet fully responded to what was passing in his own softened and uplifted soul, now blossoming into a new life.
Было морозно и ясно. Над грязными, полутемными улицами, над черными крышами стояло темное, звездное небо. Пьер, только глядя на небо, не чувствовал оскорбительной низости всего земного в сравнении с высотою, на которой находилась его душа. При въезде на Арбатскую площадь, огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом, и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812-го года, та самая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто, с невыразимою быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место, на черном небе, и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, чтò было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.