Book Nine · Chapter I

From the close of the year 1811 an intensified arming and concentrating of the forces of Western Europe began, and in 1812 these forces—millions of men, reckoning those transporting and feeding the army—moved from the west eastwards to the Russian frontier, toward which since 1811 Russian forces had been similarly drawn. On the twelfth of June, 1812, the forces of Western Europe crossed the Russian frontier and war began, that is, an event took place opposed to human reason and to human nature. Millions of men perpetrated against one another such innumerable crimes, frauds, treacheries, thefts, forgeries, issues of false money, burglaries, incendiarisms, and murders as in whole centuries are not recorded in the annals of all the law courts of the world, but which those who committed them did not at the time regard as being crimes.

С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил западной Европы, и в 1812 году силы эти — миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили армию), двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811-го года стягивались силы России. Двенадцатого июня силы западной Европы перешли границы России, и началась война, т. е. совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира, и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

What produced this extraordinary occurrence? What were its causes? The historians tell us with naïve assurance that its causes were the wrongs inflicted on the Duke of Oldenburg, the nonobservance of the Continental System, the ambition of Napoleon, the firmness of Alexander, the mistakes of the diplomatists, and so on.

Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п.

Consequently, it would only have been necessary for Metternich, Rumyántsev, or Talleyrand, between a levee and an evening party, to have taken proper pains and written a more adroit note, or for Napoleon to have written to Alexander: “My respected Brother, I consent to restore the duchy to the Duke of Oldenburg”—and there would have been no war.

Следовательно стоило только Меттерниху, Румянцеву или Талейрану, между выходом и раутом, хорошенько постараться и написать поискуснее бумажку, или Наполеону написать к Александру: Monsieur, mon frère, je consens à rendre le duché au duc d'Oldenbourg и войны бы не было.

We can understand that the matter seemed like that to contemporaries. It naturally seemed to Napoleon that the war was caused by England’s intrigues (as in fact he said on the island of St. Helena). It naturally seemed to members of the English Parliament that the cause of the war was Napoleon’s ambition; to the Duke of Oldenburg, that the cause of the war was the violence done to him; to businessmen that the cause of the war was the Continental System which was ruining Europe; to the generals and old soldiers that the chief reason for the war was the necessity of giving them employment; to the legitimists of that day that it was the need of re-establishing les bons principes, and to the diplomatists of that time that it all resulted from the fact that the alliance between Russia and Austria in 1809 had not been sufficiently well concealed from Napoleon, and from the awkward wording of Memorandum No. 178. It is natural that these and a countless and infinite quantity of other reasons, the number depending on the endless diversity of points of view, presented themselves to the men of that day; but to us, to posterity who view the thing that happened in all its magnitude and perceive its plain and terrible meaning, these causes seem insufficient. To us it is incomprehensible that millions of Christian men killed and tortured each other either because Napoleon was ambitious or Alexander was firm, or because England’s policy was astute or the Duke of Oldenburg wronged. We cannot grasp what connection such circumstances have with the actual fact of slaughter and violence: why because the Duke was wronged, thousands of men from the other side of Europe killed and ruined the people of Smolénsk and Moscow and were killed by them.

Понятно, что таким представлялось дело современникам. Понятно, что Наполеону казалось, что причиной войны были интриги Англии (как он и говорил это на острове св. Елены); понятно, что членам английской палаты казалось, что причиной войны было властолюбие Наполеона; что принцу Ольденбургскому казалось, что причиной войны было совершенное против него насилие; что купцам казалось, что причиной войны была континентальная система, разорявшая Европу, что старым солдатам и генералам казалось, что главной причиной была необходимость употребить их в дело; легитимистам того времени то, что необходимо было восстановить les bons principes, а дипломатам того времени то, что всё произошло от того, что союз России с Австрией в 1809 году не был достаточно искусно скрыт от Наполеона, и что неловко был написан memorandum за № 178. Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас — потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными. Для нас непонятно, чтобы миллионы людей-христиан убивали и мучали друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра, и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний, и были убиваемы ими.

To us, their descendants, who are not historians and are not carried away by the process of research and can therefore regard the event with unclouded common sense, an incalculable number of causes present themselves. The deeper we delve in search of these causes the more of them we find; and each separate cause or whole series of causes appears to us equally valid in itself and equally false by its insignificance compared to the magnitude of the events, and by its impotence—apart from the cooperation of all the other coincident causes—to occasion the event. To us, the wish or objection of this or that French corporal to serve a second term appears as much a cause as Napoleon’s refusal to withdraw his troops beyond the Vistula and to restore the duchy of Oldenburg; for had he not wished to serve, and had a second, a third, and a thousandth corporal and private also refused, there would have been so many less men in Napoleon’s army and the war could not have occurred.

Для нас — потомков не-историков, не увлеченных процессом изыскания, и потому с незатемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскание причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия всех других совпавших причин) произвести совершившееся событие. Такой же причиной, как отказ Наполеона отвести свои войска за Вислу и отдать назад герцогство Ольденбургское, представляется нам и желание или нежелание первого французского капрала поступить на вторичную службу: ибо, ежели бы он не захотел итти на службу и не захотел бы другой и третий и тысячный капрал и солдат, на столько менее людей было бы в войске Наполеона, и войны не могло бы быть.

Had Napoleon not taken offense at the demand that he should withdraw beyond the Vistula, and not ordered his troops to advance, there would have been no war; but had all his sergeants objected to serving a second term then also there could have been no war. Nor could there have been a war had there been no English intrigues and no Duke of Oldenburg, and had Alexander not felt insulted, and had there not been an autocratic government in Russia, or a Revolution in France and a subsequent dictatorship and Empire, or all the things that produced the French Revolution, and so on. Without each of these causes nothing could have happened. So all these causes—myriads of causes—coincided to bring it about. And so there was no one cause for that occurrence, but it had to occur because it had to. Millions of men, renouncing their human feelings and reason, had to go from west to east to slay their fellows, just as some centuries previously hordes of men had come from the east to the west, slaying their fellows.

Ежели бы Наполеон не оскорбился требованием отступить за Вислу и не велел наступать войскам, не было бы войны; но ежели бы все сержанты не пожелали поступить на вторичную службу, тоже войны не могло бы быть. Тоже не могло бы быть войны, ежели бы не было интриг Англии и не было бы принца Ольденбургского, и чувства оскорбления в Александре, и не было бы самодержавной власти в России, и не было бы французской революции и последовавших диктаторства и империи, и всего того, чтò произвело французскую революцию, и так далее. Без одной из этих причин ничего не могло бы быть. Стало быть, причины эти все — миллиарды причин — совпали для того, чтобы произвести то, чтò было. И следовательно ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться. Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, итти на Восток с Запада и убивать себе подобных, точно так же как несколько веков тому назад с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных.

The actions of Napoleon and Alexander, on whose words the event seemed to hang, were as little voluntary as the actions of any soldier who was drawn into the campaign by lot or by conscription. This could not be otherwise, for in order that the will of Napoleon and Alexander (on whom the event seemed to depend) should be carried out, the concurrence of innumerable circumstances was needed without any one of which the event could not have taken place. It was necessary that millions of men in whose hands lay the real power—the soldiers who fired, or transported provisions and guns—should consent to carry out the will of these weak individuals, and should have been induced to do so by an infinite number of diverse and complex causes.

Действия Наполеона и Александра, от слова которых зависело, казалось, чтобы событие совершилось или не совершилось — были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по набору. Это не могло быть иначе потому, что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить эту волю единичных и слабых людей, и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин.

We are forced to fall back on fatalism as an explanation of irrational events (that is to say, events the reasonableness of which we do not understand). The more we try to explain such events in history reasonably, the more unreasonable and incomprehensible do they become to us.

Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.

Each man lives for himself, using his freedom to attain his personal aims, and feels with his whole being that he can now do or abstain from doing this or that action; but as soon as he has done it, that action performed at a certain moment in time becomes irrevocable and belongs to history, in which it has not a free but a predestined significance.

Каждый человек живет для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое-то действие; но как скоро он сделает его, так действие это, совершенное в известный момент времени, становится невозвратимым и делается достоянием истории, в которой оно имеет не свободное, а предопределенное значение.

There are two sides to the life of every man, his individual life, which is the more free the more abstract its interests, and his elemental hive life in which he inevitably obeys laws laid down for him.

Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы.

Man lives consciously for himself, but is an unconscious instrument in the attainment of the historic, universal, aims of humanity. A deed done is irrevocable, and its result coinciding in time with the actions of millions of other men assumes an historic significance. The higher a man stands on the social ladder, the more people he is connected with and the more power he has over others, the more evident is the predestination and inevitability of his every action.

Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с бòльшими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.

“The king’s heart is in the hands of the Lord.”

«Сердце царево в руце Божьей».

A king is history’s slave.

Царь — есть раб истории.

History, that is, the unconscious, general, hive life of mankind, uses every moment of the life of kings as a tool for its own purposes.

История, т. е. бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя, как орудием для своих целей.

Though Napoleon at that time, in 1812, was more convinced than ever that it depended on him, verser (ou ne pas verser) le sang de ses peuples *—as Alexander expressed it in the last letter he wrote him—he had never been so much in the grip of inevitable laws, which compelled him, while thinking that he was acting on his own volition, to perform for the hive life—that is to say, for history—whatever had to be performed.

————— Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses peuples (как в последнем письме писал ему Александр) никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по произволу) делать для общего дела, для истории то, чтò должно было совершиться.

* “To shed (or not to shed) the blood of his peoples.” The people of the west moved eastwards to slay their fellow men, and by the law of coincidence thousands of minute causes fitted in and co-ordinated to produce that movement and war: reproaches for the nonobservance of the Continental System, the Duke of Oldenburg’s wrongs, the movement of troops into Prussia—undertaken (as it seemed to Napoleon) only for the purpose of securing an armed peace, the French Emperor’s love and habit of war coinciding with his people’s inclinations, allurement by the grandeur of the preparations, and the expenditure on those preparations and the need of obtaining advantages to compensate for that expenditure, the intoxicating honors he received in Dresden, the diplomatic negotiations which, in the opinion of contemporaries, were carried on with a sincere desire to attain peace, but which only wounded the self-love of both sides, and millions of other causes that adapted themselves to the event that was happening or coincided with it.

Люди Запада двигались на Восток для того, чтобы убивать друг друга. И по закону совпадения причин подделались сами собою и совпали с этим событием тысячи мелких причин для этого движения и для войны: укоры за несоблюдение континентальной системы, и герцог Ольденбургский, и движение войск в Пруссию, предпринятое (как казалось Наполеону) для того только, чтобы достигнуть вооруженного мира, и любовь и привычка французского императора к войне, совпавшая с расположением его народа, увлечение грандиозностию приготовлений, и расходы по приготовлению, и потребность приобретения таких выгод, которые бы окупили эти расходы, и одурманившие почести в Дрездене, и дипломатические переговоры, которые, по взгляду современников, были ведены с искренним желанием достижения мира и которые только уязвляли самолюбие той и другой стороны, и миллионы миллионов других причин, подделавшихся под имеющее совершиться событие, совпавших с ним.

When an apple has ripened and falls, why does it fall? Because of its attraction to the earth, because its stalk withers, because it is dried by the sun, because it grows heavier, because the wind shakes it, or because the boy standing below wants to eat it?

Когда созрело яблоко и падает, — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер стрясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?

Nothing is the cause. All this is only the coincidence of conditions in which all vital organic and elemental events occur. And the botanist who finds that the apple falls because the cellular tissue decays and so forth is equally right with the child who stands under the tree and says the apple fell because he wanted to eat it and prayed for it. Equally right or wrong is he who says that Napoleon went to Moscow because he wanted to, and perished because Alexander desired his destruction, and he who says that an undermined hill weighing a million tons fell because the last navvy struck it for the last time with his mattock. In historic events the so-called great men are labels giving names to events, and like labels they have but the smallest connection with the event itself.

Ничто не причина. Всё это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие. И тот ботаник, который найдет, что яблоко падает оттого, что клетчатка разлагается и тому подобное, будет так же прав, как и тот ребенок, стоящий внизу, который скажет, что яблоко упало от того, что ему хотелось съесть его и что он молился об этом. Так же прав и неправ будет тот, кто скажет, что Наполеон пошел в Москву потому, что он захотел этого, и оттого погиб, что Александр захотел его погибели: как прав и неправ будет тот, кто скажет, что завалившаяся в миллион пудов подкопанная гора упала оттого, что последний работник ударил под нее последний раз киркою. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием.

Every act of theirs, which appears to them an act of their own will, is in an historical sense involuntary and is related to the whole course of history and predestined from eternity.

Каждое действие их, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.