On the twenty-ninth of May Napoleon left Dresden, where he had spent three weeks surrounded by a court that included princes, dukes, kings, and even an emperor. Before leaving, Napoleon showed favor to the emperor, kings, and princes who had deserved it, reprimanded the kings and princes with whom he was dissatisfied, presented pearls and diamonds of his own—that is, which he had taken from other kings—to the Empress of Austria, and having, as his historian tells us, tenderly embraced the Empress Marie Louise—who regarded him as her husband, though he had left another wife in Paris—left her grieved by the parting which she seemed hardly able to bear. Though the diplomatists still firmly believed in the possibility of peace and worked zealously to that end, and though the Emperor Napoleon himself wrote a letter to Alexander, calling him Monsieur mon frère, and sincerely assured him that he did not want war and would always love and honor him—yet he set off to join his army, and at every station gave fresh orders to accelerate the movement of his troops from west to east. He went in a traveling coach with six horses, surrounded by pages, aides-de-camp, and an escort, along the road to Posen, Thorn, Danzig, and Königsberg. At each of these towns thousands of people met him with excitement and enthusiasm.
29-го мая Наполеон выехал из Дрездена, где он пробыл три недели, окруженный двором, составленным из принцев, герцогов, королей и даже одного императора. Наполеон перед отъездом обласкал принцев, королей и императора, которые того заслуживали, побранил королей и принцев, которыми он был недоволен, одарил своими собственными, т. е. взятыми у других королей жемчугами и бриллиантами императрицу Австрийскую и, нежно обняв императрицу Марию-Луизу, как говорит его историк, оставил ее огорченною разлукой, которую она — эта Мария-Луиза, считавшаяся его супругой, несмотря на то, что в Париже оставалась другая супруга — казалось не в силах была перенести. Несмотря на то, что дипломаты еще твердо верили в возможность мира и усердно работали с этою целью, несмотря на то. что император Наполеон сам писал письмо императору Александру, называя его Monsieur mon frère и искренно уверяя, что он не желает войны, и что всегда будет любить и уважать его — он ехал к армии и отдавал на каждой станции новые приказания, имевшие целью торопить движение армии от запада к востоку. Он ехал в дорожной карете, запряженной шестериком, окруженный пажами, адъютантами и конвоем, по тракту на Позен, Торн, Данциг и Кенигсберг. В каждом из этих городов тысячи людей с трепетом и восторгом встречали его.
The army was moving from west to east, and relays of six horses carried him in the same direction. On the tenth of June, * coming up with the army, he spent the night in apartments prepared for him on the estate of a Polish count in the Vilkavisski forest.
Армия подвигалась с запада на восток, и переменные шестерни несли его туда же. 10-го июня он догнал армию и ночевал в Вильковисском лесу, в приготовленной для него квартире, в имении польского графа.
* Old style. Next day, overtaking the army, he went in a carriage to the Niemen, and, changing into a Polish uniform, he drove to the riverbank in order to select a place for the crossing.
На другой день Наполеон, обогнав армию, в коляске подъехал к Неману, и с тем чтоб осмотреть местность переправы, переоделся в польский мундир и выехал на берег.
Seeing, on the other side, some Cossacks (les Cosaques) and the wide-spreading steppes in the midst of which lay the holy city of Moscow (Moscou, la ville sainte), the capital of a realm such as the Scythia into which Alexander the Great had marched—Napoleon unexpectedly, and contrary alike to strategic and diplomatic considerations, ordered an advance, and the next day his army began to cross the Niemen.
Увидав на той стороне казаков (les Cosaques) и расстилавшиеся степи (les Steppes), в середине которых была Moscou la ville sainte, столица того, подобного Скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, — Наполеон, неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление и на другой день войска его стали переходить Неман.
Early in the morning of the twelfth of June he came out of his tent, which was pitched that day on the steep left bank of the Niemen, and looked through a spyglass at the streams of his troops pouring out of the Vilkavisski forest and flowing over the three bridges thrown across the river. The troops, knowing of the Emperor’s presence, were on the lookout for him, and when they caught sight of a figure in an overcoat and a cocked hat standing apart from his suite in front of his tent on the hill, they threw up their caps and shouted: “Vive l’Empereur!” and one after another poured in a ceaseless stream out of the vast forest that had concealed them and, separating, flowed on and on by the three bridges to the other side.
12-го числа рано утром он вышел из палатки, раскинутой в этот день на крутом, левом берегу Немана, и смотрел в зрительную трубу на выплывающие из Вильковисского леса потоки своих войск, разливающихся по трем мостам, наведенным на Немане. Войска знали о присутствии императора, искали его глазами, и когда находили на горе перед палаткой отделившуюся от свиты фигуру в сюртуке и шляпе, они кидали вверх шапки и кричали: «Vive l’Еmреrеur»! и одни за другими, не истощаясь, вытекали, всё вытекали из огромного скрывавшего их доселе леса и, расстроясь, по трем мостам переходили на ту сторону.
“Now we’ll go into action. Oh, when he takes it in hand himself, things get hot... by heaven!... There he is!... Vive l’Empereur! So these are the steppes of Asia! It’s a nasty country all the same. Au revoir, Beauché; I’ll keep the best palace in Moscow for you! Au revoir. Good luck!... Did you see the Emperor? Vive l’Empereur!... preur!—If they make me Governor of India, Gérard, I’ll make you Minister of Kashmir—that’s settled. Vive l’Empereur! Hurrah! hurrah! hurrah! The Cossacks—those rascals—see how they run! Vive l’Empereur! There he is, do you see him? I’ve seen him twice, as I see you now. The little corporal... I saw him give the cross to one of the veterans.... Vive l’Empereur!” came the voices of men, old and young, of most diverse characters and social positions. On the faces of all was one common expression of joy at the commencement of the long-expected campaign and of rapture and devotion to the man in the gray coat who was standing on the hill.
— On fera du chemin cette fois-ci. Oh! quand il s’en mêle lui-même ça chauffe... Nom de Dieu... Le voilà!.... Vive l’Empereur! Les voilà donc les Steppes de l’Asie! Vilain pays tout de même. A revoir, Beauché; je te réserve le plus beau palais de Moscou. A revoir! Bonne chance... L’as tu vu, l’Empereur? Vive l’Empereur!... preur! Si on me fait gouverneur aux Indes, Gérard, je te fais ministre du Cachemire, c’est arrêté. Vive l’Empereur! Vive! vive! vive! Les gredins de Cosaques, comme ils filent. Vive l’Empereur! Le voilà! Le vois tu? Je l’ai vu deux fois comme je te vois. Le petit caporal... Je l’ai vu donner la croix à l’un des vieux... Vive l’Empereur!.. — говорили голоса старых и молодых людей, самых разнообразных характеров и положений в обществе. На всех лицах этих людей было одно общее выражение радости о начале давно ожидаемого похода и восторга и преданности к человеку в сером сюртуке, стоявшему на горе.
On the thirteenth of June a rather small, thoroughbred Arab horse was brought to Napoleon. He mounted it and rode at a gallop to one of the bridges over the Niemen, deafened continually by incessant and rapturous acclamations which he evidently endured only because it was impossible to forbid the soldiers to express their love of him by such shouting, but the shouting which accompanied him everywhere disturbed him and distracted him from the military cares that had occupied him from the time he joined the army. He rode across one of the swaying pontoon bridges to the farther side, turned sharply to the left, and galloped in the direction of Kóvno, preceded by enraptured, mounted chasseurs of the Guard who, breathless with delight, galloped ahead to clear a path for him through the troops. On reaching the broad river Víliya, he stopped near a regiment of Polish Uhlans stationed by the river.
13-го июня Наполеону подали небольшую, чистокровную арабскую лошадь, и он сел и поехал галопом к одному из мостов через Неман, непрестанно оглушаемый восторженными криками, которые он очевидно переносил только потому, что нельзя было запретить им криками этими выражать свою любовь к нему; но крики эти, сопутствующие ему везде, тяготили его и отвлекали его от военной заботы, охватившей его с того времени, как он присоединился к войску. Он проехал по одному из качавшихся на лодках мостов на ту сторону, круто повернул влево и галопом поехал по направлению к Ковно, предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями, которые, расчищая дорогу по войскам. скакали впереди его. Подъехав к широкой реке Вилии, он остановился подле польского уланского полка, стоявшего на берегу.
“Vivat!” shouted the Poles, ecstatically, breaking their ranks and pressing against one another to see him. Napoleon looked up and down the river, dismounted, and sat down on a log that lay on the bank. At a mute sign from him, a telescope was handed him which he rested on the back of a happy page who had run up to him, and he gazed at the opposite bank. Then he became absorbed in a map laid out on the logs. Without lifting his head he said something, and two of his aides-de-camp galloped off to the Polish Uhlans.
— Виват! — также восторженно кричали поляки, расстроивая фронт и давя друг друга, для того чтоб увидать его. Наполеон осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа, и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что-то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам.
“What? What did he say?” was heard in the ranks of the Polish Uhlans when one of the aides-de-camp rode up to them.
— Чтò ? Чтò он сказал?— слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним.
The order was to find a ford and to cross the river. The colonel of the Polish Uhlans, a handsome old man, flushed and, fumbling in his speech from excitement, asked the aide-de-camp whether he would be permitted to swim the river with his Uhlans instead of seeking a ford. In evident fear of refusal, like a boy asking for permission to get on a horse, he begged to be allowed to swim across the river before the Emperor’s eyes. The aide-de-camp replied that probably the Emperor would not be displeased at this excess of zeal.
Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый, старый человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть с своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтоб ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что вероятно император не будет недоволен этим излишним усердием.
As soon as the aide-de-camp had said this, the old mustached officer, with happy face and sparkling eyes, raised his saber, shouted “Vivat!” and, commanding the Uhlans to follow him, spurred his horse and galloped into the river. He gave an angry thrust to his horse, which had grown restive under him, and plunged into the water, heading for the deepest part where the current was swift. Hundreds of Uhlans galloped in after him. It was cold and uncanny in the rapid current in the middle of the stream, and the Uhlans caught hold of one another as they fell off their horses. Some of the horses were drowned and some of the men; the others tried to swim on, some in the saddle and some clinging to their horses’ manes. They tried to make their way forward to the opposite bank and, though there was a ford one third of a mile away, were proud that they were swimming and drowning in this river under the eyes of the man who sat on the log and was not even looking at what they were doing. When the aide-de-camp, having returned and choosing an opportune moment, ventured to draw the Emperor’s attention to the devotion of the Poles to his person, the little man in the gray overcoat got up and, having summoned Berthier, began pacing up and down the bank with him, giving him instructions and occasionally glancing disapprovingly at the drowning Uhlans who distracted his attention.
Как только адъютант сказал это, старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «виват»! и, скомандовав уланам итти за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Он злобно толкнул замявшуюся под собой лошадь и бухнулся в воду, направляясь в глубь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине теченья. Уланы цеплялись друг за друга, сваливаясь с лошадей. Лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть вперед на ту сторону, и несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, сидевшего на бревне и даже не смотревшего на то, чтò они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, маленький человек в сером сюртуке встал и, подозвав к себе Бертье, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая ему приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, развлекавших его внимание.
For him it was no new conviction that his presence in any part of the world, from Africa to the steppes of Muscovy alike, was enough to dumfound people and impel them to insane self-oblivion. He called for his horse and rode to his quarters.
Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения. Он велел подать себе лошадь и поехал в свою стоянку.
Some forty Uhlans were drowned in the river, though boats were sent to their assistance. The majority struggled back to the bank from which they had started. The colonel and some of his men got across and with difficulty clambered out on the further bank. And as soon as they had got out, in their soaked and streaming clothes, they shouted “Vivat!” and looked ecstatically at the spot where Napoleon had been but where he no longer was and at that moment considered themselves happy.
Человек 40 улан потонуло в реке, несмотря на высланные на помощь лодки. Большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в обмокнувшем со стекающими ручьями платье, они закричали: «Виват»! восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми.
That evening, between issuing one order that the forged Russian paper money prepared for use in Russia should be delivered as quickly as possible and another that a Saxon should be shot, on whom a letter containing information about the orders to the French army had been found, Napoleon also gave instructions that the Polish colonel who had needlessly plunged into the river should be enrolled in the Légion d’honneur of which Napoleon was himself the head.
Ввечеру Наполеон между двумя распоряжениями — одно о том, чтобы как можно скорее доставить заготовленные фальшивые русские ассигнации для ввоза в Россию и другое о том, чтобы расстрелять саксонца, в перехваченном письме которого найдены сведения о распоряжениях по французской армии — сделал третье распоряжение о причислении бросившегося без нужды в реку польского полковника к когорте чести (légion d’honneur), которой Наполеон был сам главою.
Quos vult perdere dementat. * * Those whom (God) wishes to destroy he drives mad.
Quos vult perdere — dementat.