The Emperor of Russia had, meanwhile, been in Vílna for more than a month, reviewing troops and holding maneuvers. Nothing was ready for the war that everyone expected and to prepare for which the Emperor had come from Petersburg. There was no general plan of action. The vacillation between the various plans that were proposed had even increased after the Emperor had been at headquarters for a month. Each of the three armies had its own commander in chief, but there was no supreme commander of all the forces, and the Emperor did not assume that responsibility himself.
Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничего не было готово для войны, которой все ожидали, и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания.
The longer the Emperor remained in Vílna the less did everybody—tired of waiting—prepare for the war. All the efforts of those who surrounded the sovereign seemed directed merely to making him spend his time pleasantly and forget that war was impending.
Чем дольше жил император в Вильне, тем менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.
In June, after many balls and fetes given by the Polish magnates, by the courtiers, and by the Emperor himself, it occurred to one of the Polish aides-de-camp in attendance that a dinner and ball should be given for the Emperor by his aides-de-camp. This idea was eagerly received. The Emperor gave his consent. The aides-de-camp collected money by subscription. The lady who was thought to be most pleasing to the Emperor was invited to act as hostess. Count Bennigsen, being a landowner in the Vílna province, offered his country house for the fete, and the thirteenth of June was fixed for a ball, dinner, regatta, and fireworks at Zakret, Count Bennigsen’s country seat.
После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю — была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13-го июня был назначен бал, обед, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.
The very day that Napoleon issued the order to cross the Niemen, and his vanguard, driving off the Cossacks, crossed the Russian frontier, Alexander spent the evening at the entertainment given by his aides-de-camp at Bennigsen’s country house.
В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман, и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена — на бале, даваемом генерал-адъютантами.
It was a gay and brilliant fete. Connoisseurs of such matters declared that rarely had so many beautiful women been assembled in one place. Countess Bezúkhova was present among other Russian ladies who had followed the sovereign from Petersburg to Vílna and eclipsed the refined Polish ladies by her massive, so-called Russian type of beauty. The Emperor noticed her and honored her with a dance.
Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своею тяжелою, так называемою, русскою красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.
Borís Drubetskóy, having left his wife in Moscow and being for the present en garçon (as he phrased it), was also there and, though not an aide-de-camp, had subscribed a large sum toward the expenses. Borís was now a rich man who had risen to high honors and no longer sought patronage but stood on an equal footing with the highest of those of his own age. He was meeting Hélène in Vílna after not having seen her for a long time and did not recall the past, but as Hélène was enjoying the favors of a very important personage and Borís had only recently married, they met as good friends of long standing.
Борис Друбецкой, en garçon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал-адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, но на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников.
At midnight dancing was still going on. Hélène, not having a suitable partner, herself offered to dance the mazurka with Borís. They were the third couple. Borís, coolly looking at Hélène’s dazzling bare shoulders which emerged from a dark, gold-embroidered, gauze gown, talked to her of old acquaintances and at the same time, unaware of it himself and unnoticed by others, never for an instant ceased to observe the Emperor who was in the same room. The Emperor was not dancing, he stood in the doorway, stopping now one pair and now another with gracious words which he alone knew how to utter.
В 12 часов ночи еще танцовали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие, обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых, и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцовал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.
As the mazurka began, Borís saw that Adjutant General Balashëv, one of those in closest attendance on the Emperor, went up to him and contrary to court etiquette stood near him while he was talking to a Polish lady. Having finished speaking to her, the Emperor looked inquiringly at Balashëv and, evidently understanding that he only acted thus because there were important reasons for so doing, nodded slightly to the lady and turned to him. Hardly had Balashëv begun to speak before a look of amazement appeared on the Emperor’s face. He took Balashëv by the arm and crossed the room with him, unconsciously clearing a path seven yards wide as the people on both sides made way for him. Borís noticed Arakchéev’s excited face when the sovereign went out with Balashëv. Arakchéev looked at the Emperor from under his brow and, sniffing with his red nose, stepped forward from the crowd as if expecting the Emperor to address him. (Borís understood that Arakchéev envied Balashëv and was displeased that evidently important news had reached the Emperor otherwise than through himself.)
При начале мазурки, Борис видел, что генерал-адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и не-придворно остановился близко от государя, говорившего с польскою дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и видно поняв, что Балашев поступил так только потому, что на это были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая-то очевидно важная новость не через него передана государю.)
But the Emperor and Balashëv passed out into the illuminated garden without noticing Arakchéev who, holding his sword and glancing wrathfully around, followed some twenty paces behind them.
Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через выходную дверь, в освещенный сад. Аракчеев, придерживая шпагу и злобно оглядываясь вокруг себя, прошел шагах в двадцати за ними.
All the time Borís was going through the figures of the mazurka, he was worried by the question of what news Balashëv had brought and how he could find it out before others. In the figure in which he had to choose two ladies, he whispered to Hélène that he meant to choose Countess Potocka who, he thought, had gone out onto the veranda, and glided over the parquet to the door opening into the garden, where, seeing Balashëv and the Emperor returning to the veranda, he stood still. They were moving toward the door. Borís, fluttering as if he had not had time to withdraw, respectfully pressed close to the doorpost with bowed head.
Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других. В фигуре, где ему надо было выбирать дам, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он скользя ногами по паркету, выбежал в выходную дверь в сад, и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направлялись к двери. Борис, заторопившись, как будто не успев отодвинуться, почтительно прижался к притолке и нагнул голову.
The Emperor, with the agitation of one who has been personally affronted, was finishing with these words:
Государь с волнением лично-оскорбленного человека договаривал следующие слова:
“To enter Russia without declaring war! I will not make peace as long as a single armed enemy remains in my country!” It seemed to Borís that it gave the Emperor pleasure to utter these words. He was satisfied with the form in which he had expressed his thoughts, but displeased that Borís had overheard it.
— Без объявления войны вступить в Россию! Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, — сказал он. Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова: он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.
“Let no one know of it!” the Emperor added with a frown. Borís understood that this was meant for him and, closing his eyes, slightly bowed his head. The Emperor re-entered the ballroom and remained there about another half-hour.
— Чтобы никто не знал! — прибавил государь, нахмурившись. Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.
Borís was thus the first to learn the news that the French army had crossed the Niemen and, thanks to this, was able to show certain important personages that much that was concealed from others was usually known to him, and by this means he rose higher in their estimation.
Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана, и, благодаря этому, имел случай показать некоторым важным лицам, что многое скрытое от других бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ. —————
The unexpected news of the French having crossed the Niemen was particularly startling after a month of unfulfilled expectations, and at a ball. On first receiving the news, under the influence of indignation and resentment the Emperor had found a phrase that pleased him, fully expressed his feelings, and has since become famous. On returning home at two o’clock that night he sent for his secretary, Shishkóv, and told him to write an order to the troops and a rescript to Field Marshal Prince Saltykóv, in which he insisted on the words being inserted that he would not make peace so long as a single armed Frenchman remained on Russian soil.
Неожиданное известие о переходе французами Немана было особенно неожиданно после месяца несбывшегося ожидания, и на бале! Государь, в первую минуту получения известия, под влиянием возмущения и оскорбления, нашел то, сделавшееся потом знаменитым, изречение, которое самому ему понравилось и выражало вполне его чувства. Возвратившись домой с бала, государь в два часа ночи послал за секретарем Шишковым и велел написать приказ войскам и рескрипт к фельдмаршалу князю Салтыкову, в котором он непременно требовал, чтобы были помещены слова о том, что он не помирится до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
Next day the following letter was sent to Napoleon:
На другой день было написано следующее письмо к Наполеону.
Monsieur mon frère, Yesterday I learned that, despite the loyalty with which I have kept my engagements with Your Majesty, your troops have crossed the Russian frontier, and I have this moment received from Petersburg a note, in which Count Lauriston informs me, as a reason for this aggression, that Your Majesty has considered yourself to be in a state of war with me from the time Prince Kurákin asked for his passports. The reasons on which the Duc de Bassano based his refusal to deliver them to him would never have led me to suppose that that could serve as a pretext for aggression. In fact, the ambassador, as he himself has declared, was never authorized to make that demand, and as soon as I was informed of it I let him know how much I disapproved of it and ordered him to remain at his post. If Your Majesty does not intend to shed the blood of our peoples for such a misunderstanding, and consents to withdraw your troops from Russian territory, I will regard what has passed as not having occurred and an understanding between us will be possible. In the contrary case, Your Majesty, I shall see myself forced to repel an attack that nothing on my part has provoked. It still depends on Your Majesty to preserve humanity from the calamity of another war.
«Monsieur mon frère. J’ai appris hier que malgré la loyauté avec laquelle j’ai maintenu mes engagements envers Votre Majesté, ses troupes ont franchis les frontières de la Russie, et je reçois à l’instant de Pétersbourg une note par laquelle le comte Lauriston, pour cause de cette agression, annonce que Votre Majesté s’est considérée comme en état de guerre avec moi dès le moment où le prince Kourakine a fait la demande de ses passeports. Les motifs sur lesquels le duc de Bassano fondait son refus de les lui délivrer, n’auraient jamais pu me faire supposer que cette démarche servirait jamais de prétexte à l’agression. En effet cet ambassadeur n’y a jamais été autorisé comme il l’a déclaré lui-même, et aussitôt que j’en fus informé, je lui ai fait connaître combien je le désapprouvais en lui donnant l’orde de rester à son poste. Si Votre Majesté n'est pas intentionnée de verser le sang de nos peuples pour un malentendu de ce genre et qu’elle consente à retirer ses troupes du territoire russe, je regarderai ce qui s’est passé comme non avenu, et un accommodement entre nous sera possible. Dans le cas contraire, Votre Majesté, je me verrai forcé de repousser une attaque que rien n’a provoquée de ma part. Il dépend encore de Votre Majesté d’éviter à l’humanité les calamités d’une nouvelle guerre.
(signed) Alexander
(signé) Alexandre».