At two in the morning of the fourteenth of June, the Emperor, having sent for Balashëv and read him his letter to Napoleon, ordered him to take it and hand it personally to the French Emperor. When dispatching Balashëv, the Emperor repeated to him the words that he would not make peace so long as a single armed enemy remained on Russian soil and told him to transmit those words to Napoleon. Alexander did not insert them in his letter to Napoleon, because with his characteristic tact he felt it would be injudicious to use them at a moment when a last attempt at reconciliation was being made, but he definitely instructed Balashëv to repeat them personally to Napoleon.
13-го июня в 2 часа ночи, государь, призвав к себе Балашева и прочтя ему свое письмо к Наполеону, приказал ему отвезти это письмо и лично передать французскому императору. Отправляя Балашева, государь вновь повторил ему слова о том, что он не помирится до тех пор, пока останется хотя один вооруженный неприятель на русской земле, и приказал непременно передать эти слова Наполеону. Государь не написал этих слов в письме к Наполеону, потому что он чувствовал с своим тактом, что слова эти неудобны для передачи в ту минуту, как делается последняя попытка к примирению; но он непременно приказал Балашеву передать их лично Наполеону.
Having set off in the small hours of the fourteenth, accompanied by a bugler and two Cossacks, Balashëv reached the French outposts at the village of Rykónty, on the Russian side of the Niemen, by dawn. There he was stopped by French cavalry sentinels.
Выехав в ночь с 13-го на 14-е, Балашев, сопутствуемый трубачом и двумя казаками, к рассвету приехал в деревню Рыконты на французские аванпосты по сю сторону Немана. Он был остановлен французскими кавалерийскими часовыми.
A French noncommissioned officer of hussars, in crimson uniform and a shaggy cap, shouted to the approaching Balashëv to halt. Balashëv did not do so at once, but continued to advance along the road at a walking pace.
Французский гусарский унтер-офицер, в малиновом мундире и мохнатой шапке, крикнул на подъезжавшего Балашева, приказывая ему остановиться. Балашев не тотчас остановился, а продолжал шагом подвигаться по дороге.
The noncommissioned officer frowned and, muttering words of abuse, advanced his horse’s chest against Balashëv, put his hand to his saber, and shouted rudely at the Russian general, asking: was he deaf that he did not do as he was told? Balashëv mentioned who he was. The noncommissioned officer began talking with his comrades about regimental matters without looking at the Russian general.
Унтер-офицер, нахмурившись и проворчав какое-то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, чтò ему говорят. Балашев назвал себя. Унтер-офицер послал солдата к офицеру. Не обращая на Балашева внимания, унтер-офицер стал говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на русского генерала.
After living at the seat of the highest authority and power, after conversing with the Emperor less than three hours before, and in general being accustomed to the respect due to his rank in the service, Balashëv found it very strange here on Russian soil to encounter this hostile, and still more this disrespectful, application of brute force to himself.
Необычайно странно было Балашеву после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное, а главное непочтительное отношение к себе грубой силы.
The sun was only just appearing from behind the clouds, the air was fresh and dewy. A herd of cattle was being driven along the road from the village, and over the fields the larks rose trilling, one after another, like bubbles rising in water.
Солнце только начинало подниматься из-за туч; в воздухе было свежо и росисто. По дороге из деревни выгоняли стадо. В полях один за одним, как пузырьки в воде, вспырскивали с чувыканьем жаворонки.
Balashëv looked around him, awaiting the arrival of an officer from the village. The Russian Cossacks and bugler and the French hussars looked silently at one another from time to time.
Балашев оглядывался вокруг себя, ожидая приезда офицера из деревни. Русские казаки и трубач и французские гусары молча изредка глядели друг на друга.
A French colonel of hussars, who had evidently just left his bed, came riding from the village on a handsome sleek gray horse, accompanied by two hussars. The officer, the soldiers, and their horses all looked smart and well kept.
Французский гусарский полковник, видимо только что с постели, выехал из деревни на красивой, сытой, серой лошади, сопутствуемый двумя гусарами. На офицере, на солдатах и на их лошадях был вид довольства и щегольства.
It was that first period of a campaign when troops are still in full trim, almost like that of peacetime maneuvers, but with a shade of martial swagger in their clothes, and a touch of the gaiety and spirit of enterprise which always accompany the opening of a campaign.
Это было то первое время кампании, когда войска еще находились в исправности, почти равной смотровой, мирной деятельности, только с оттенком нарядной воинственности в одежде и с нравственным оттенком того веселья и предприимчивости, которые всегда сопутствуют началам кампаний.
The French colonel with difficulty repressed a yawn, but was polite and evidently understood Balashëv’s importance. He led him past his soldiers and behind the outposts and told him that his wish to be presented to the Emperor would most likely be satisfied immediately, as the Emperor’s quarters were, he believed, not far off.
Французский полковник с трудом удерживал зевоту, но был учтив и видимо понимал всё значение Балашева. Он провел его мимо своих солдат за цепь и сообщил, что желание его быть представленным императору будет вероятно тотчас же исполнено, так как императорская квартира, сколько он знает, находится недалеко.
They rode through the village of Rykónty, past tethered French hussar horses, past sentinels and men who saluted their colonel and stared with curiosity at a Russian uniform, and came out at the other end of the village. The colonel said that the commander of the division was a mile and a quarter away and would receive Balashëv and conduct him to his destination.
Они проехали деревню Рыконты мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По словам полковника, в двух километрах был начальник дивизии, который примет Балашева и проводит его по назначению.
The sun had by now risen and shone gaily on the bright verdure.
Солнце уже поднялось и весело блестело на яркой зелени.
They had hardly ridden up a hill, past a tavern, before they saw a group of horsemen coming toward them. In front of the group, on a black horse with trappings that glittered in the sun, rode a tall man with plumes in his hat and black hair curling down to his shoulders. He wore a red mantle, and stretched his long legs forward in French fashion. This man rode toward Balashëv at a gallop, his plumes flowing and his gems and gold lace glittering in the bright June sunshine.
Только что они выехали за корчму на гору, как навстречу им из под горы показалась кучка всадников, впереди которой на вороной лошади с блестящею на солнце сбруей ехал высокий ростом человек в шляпе с перьями, с черными, завитыми по плечи, волосами, в красной мантии и с длинными ногами, выпяченными вперед, как ездят французы. Человек этот поехал галопом навстречу Балашеву, блестя и развеваясь на ярком июньском солнце своими перьями, каменьями и золотыми галунами.
Balashëv was only two horses’ length from the equestrian with the bracelets, plumes, necklaces, and gold embroidery, who was galloping toward him with a theatrically solemn countenance, when Julner, the French colonel, whispered respectfully: “The King of Naples!” It was, in fact, Murat, now called “King of Naples.” Though it was quite incomprehensible why he should be King of Naples, he was called so, and was himself convinced that he was so, and therefore assumed a more solemn and important air than formerly. He was so sure that he really was the King of Naples that when, on the eve of his departure from that city, while walking through the streets with his wife, some Italians called out to him: “Viva il re!” * he turned to his wife with a pensive smile and said: “Poor fellows, they don’t know that I am leaving them tomorrow!”
Балашев уже был на расстоянии двух лошадей от скачущего ему навстречу с торжественно-театральным лицом всадника в браслетах, перьях, ожерельях и золоте, когда Юльнер, французский полковник, почтительно прошептал: «Le roi de Naples». Действительно это был Мюрат, называемый теперь Неаполитанским королем. Хотя и было совершенно непонятно, почему он был Неаполитанский король, но его называли так, и он сам был убежден в этом, и потому имел более торжественный и важный вид, чем прежде. Он так был уверен в том, что он действительно Неаполитанский король, что когда, накануне отъезда из Неаполя, во время его прогулки с женою по улицам, несколько итальянцев прокричали ему: «Viva il re!» он с грустною улыбкой повернулся к супруге и сказал: «Les malheureux, ils ne savent pas que je les quitte demain!»
* “Long live the king.” But though he firmly believed himself to be King of Naples and pitied the grief felt by the subjects he was abandoning, latterly, after he had been ordered to return to military service—and especially since his last interview with Napoleon in Danzig, when his august brother-in-law had told him: “I made you King that you should reign in my way, but not in yours!”—he had cheerfully taken up his familiar business, and—like a well-fed but not overfat horse that feels himself in harness and grows skittish between the shafts—he dressed up in clothes as variegated and expensive as possible, and gaily and contentedly galloped along the roads of Poland, without himself knowing why or whither.
Но несмотря на то, что он твердо верил в то, что он был Неаполитанский король, и что он сожалел о горести своих покидаемых им подданных, в последнее время, после того как ему велено было опять поступить на службу и особенно после свидания с Наполеоном в Данциге, когда августейший шурин сказал ему: «je vous ai fait Roi pour régner à ma manière, mais pas à la vôtre»— он весело принялся за знакомое ему дело и, как разъевшийся, но не зажиревший конь, почуяв себя в упряжке, заиграл в оглоблях и разрядившись как можно пестрее и дороже, веселый и довольный, скакал, сам не зная куда и зачем, по дорогам Польши.
On seeing the Russian general he threw back his head, with its long hair curling to his shoulders, in a majestically royal manner, and looked inquiringly at the French colonel. The colonel respectfully informed His Majesty of Balashëv’s mission, whose name he could not pronounce.
Увидав русского генерала, он по-королевски, торжественно, откинул назад голову с завитыми по плечи волосами и вопросительно поглядел на французского полковника. Полковник почтительно передал его величеству значение Балашева, фамилию которого он не мог выговорить.
“De Bal-machève!” said the King (overcoming by his assurance the difficulty that had presented itself to the colonel). “Charmed to make your acquaintance, General!” he added, with a gesture of kingly condescension. As soon as the King began to speak loud and fast his royal dignity instantly forsook him, and without noticing it he passed into his natural tone of good-natured familiarity. He laid his hand on the withers of Balashëv’s horse and said:
— De Bal-machevе! — сказал король (своею решительностью превозмогая трудность, представлявшуюся полковнику) charmé de faire votre connaissance, général, — прибавил он с королевски-милостивым жестом. Как только король начал говорить громко и быстро, всё королевское достоинство мгновенно оставило его, и он, сам не замечая, перешел в свойственный ему тон добродушной фамильярности. Он положил свою руку на холку лошади Балашева.
“Well, General, it all looks like war,” as if regretting a circumstance of which he was unable to judge.
— Eh bien, général, tout est à la guerre, à ce qu’il paraît, — сказал он, как будто сожалея об обстоятельстве, о котором он не мог судить.
“Your Majesty,” replied Balashëv, “my master, the Emperor, does not desire war and as Your Majesty sees...” said Balashëv, using the words Your Majesty at every opportunity, with the affectation unavoidable in frequently addressing one to whom the title was still a novelty.
— Sire, — отвечал Балашев, — l’Empereur mon maître ne désire point la guerre, et comme Votre Majesté le voit, — говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majesté, с неизбежною аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этот еще новости.
Murat’s face beamed with stupid satisfaction as he listened to “Monsieur de Bal-machève.” But royauté oblige! * and he felt it incumbent on him, as a king and an ally, to confer on state affairs with Alexander’s envoy. He dismounted, took Balashëv’s arm, and moving a few steps away from his suite, which waited respectfully, began to pace up and down with him, trying to speak significantly. He referred to the fact that the Emperor Napoleon had resented the demand that he should withdraw his troops from Prussia, especially when that demand became generally known and the dignity of France was thereby offended. * “Royalty has its obligations.” Balashëv replied that there was “nothing offensive in the demand, because...” but Murat interrupted him.
Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал Monsieur de Balachoff. Но royauté oblige: он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади, и взяв под руку Балашева и отойдя на несколько шагов от почтительно-дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед, стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблен требованиями вывода войск из Пруссии, в особенности тогда, когда это требование сделалось всем известно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этом нет ничего оскорбительного, потому что... Мюрат перебил его:
“Then you don’t consider the Emperor Alexander the aggressor?” he asked unexpectedly, with a kindly and foolish smile.
— Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? — сказал он неожиданно с добродушно-глупою улыбкой.
Balashëv told him why he considered Napoleon to be the originator of the war.
Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинатель войны был Наполеон.
“Oh, my dear general!” Murat again interrupted him, “with all my heart I wish the Emperors may arrange the affair between them, and that the war begun by no wish of mine may finish as quickly as possible!” said he, in the tone of a servant who wants to remain good friends with another despite a quarrel between their masters. And he went on to inquiries about the Grand Duke and the state of his health, and to reminiscences of the gay and amusing times he had spent with him in Naples. Then suddenly, as if remembering his royal dignity, Murat solemnly drew himself up, assumed the pose in which he had stood at his coronation, and, waving his right arm, said: “I won’t detain you longer, General. I wish success to your mission,” and with his embroidered red mantle, his flowing feathers, and his glittering ornaments, he rejoined his suite who were respectfully awaiting him.
— Eh, mon cher général, — опять перебил его Мюрат, — je désire de tout mon coeur que les Empereurs s’arrangent entre eux, et que la guerre commencée malgré moi se termine le plus tôt possible, — сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми друзьями, несмотря на ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье, и о воспоминаниях веселой забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом вдруг, как будто вспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации и, помахивая правою рукой, сказал: — Je ne vous retiens plus, général; je souhaite le succès de votre mission, — и развеваясь красною, шитою мантией и перьями, и блестя драгоценностями, он пошел к свите, почтительно ожидавшей его.
Balashëv rode on, supposing from Murat’s words that he would very soon be brought before Napoleon himself. But instead of that, at the next village the sentinels of Davout’s infantry corps detained him as the pickets of the vanguard had done, and an adjutant of the corps commander, who was fetched, conducted him into the village to Marshal Davout.
Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву.