After all that Napoleon had said to him—those bursts of anger and the last dryly spoken words: “I will detain you no longer, General; you shall receive my letter,” Balashëv felt convinced that Napoleon would not wish to see him, and would even avoid another meeting with him—an insulted envoy—especially as he had witnessed his unseemly anger. But, to his surprise, Balashëv received, through Duroc, an invitation to dine with the Emperor that day.
После всего того, чтò сказал ему Наполеон, после этих взрывов гнева и после последних, сухо сказанных слов: «je ne vous retiens plus, général, vous recevrez ma lettre», Балашев был уверен, что Наполеон уже не только не пожелает его видеть, но постарается не видать его — оскорбленного посла и, главное, свидетеля его непристойной горячности. Но к удивлению своему, Балашев через Дюрока получил приглашение в этот день к столу императора.
Bessières, Caulaincourt, and Berthier were present at that dinner.
На обеде были Бессьер, Коленкур и Бертье.
Napoleon met Balashëv cheerfully and amiably. He not only showed no sign of constraint or self-reproach on account of his outburst that morning, but, on the contrary, tried to reassure Balashëv. It was evident that he had long been convinced that it was impossible for him to make a mistake, and that in his perception whatever he did was right, not because it harmonized with any idea of right and wrong, but because he did it.
Наполеон встретил Балашева с веселым и ласковым видом. Не только не было в нем выражения застенчивости или упрека себе за утреннюю вспышку, но он, напротив, старался ободрить Балашева. Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии всё то, чтò он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, чтò хорошо и дурно, но потому что он делал это.
The Emperor was in very good spirits after his ride through Vílna, where crowds of people had rapturously greeted and followed him. From all the windows of the streets through which he rode, rugs, flags, and his monogram were displayed, and the Polish ladies, welcoming him, waved their handkerchiefs to him.
Император был очень весел после своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его. Во всех окнах улиц, по которым он проезжал, были выставлены ковры, знамена, вензеля его, и польские дамы, приветствуя его, махали ему платками.
At dinner, having placed Balashëv beside him, Napoleon not only treated him amiably but behaved as if Balashëv were one of his own courtiers, one of those who sympathized with his plans and ought to rejoice at his success. In the course of conversation he mentioned Moscow and questioned Balashëv about the Russian capital, not merely as an interested traveler asks about a new city he intends to visit, but as if convinced that Balashëv, as a Russian, must be flattered by his curiosity.
За обедом, посадив подле себя Балашева, он обращался с ним не только ласково, но обращался так, как будто он и Балашева считал в числе своих придворных, в числе тех людей, которые сочувствовали его планам и должны были радоваться его успехам. Между прочим разговором он заговорил о Москве и стал спрашивать Балашева о русской столице, не только как спрашивает любознательный путешественник о новом месте, которое он намеревается посетить, но как бы с убеждением, что Балашев, как русский, должен быть польщен этою любознательностью.
“How many inhabitants are there in Moscow? How many houses? Is it true that Moscow is called ‘Holy Moscow’? How many churches are there in Moscow?” he asked.
— Сколько жителей в Москве, сколько домов? Правда ли, что Moscou называют Moscou la sainte? Сколько церквей в Moscou? — спрашивал он.
And receiving the reply that there were more than two hundred churches, he remarked:
И на ответ, что церквей более двухсот, он сказал:
“Why such a quantity of churches?”
— К чему такая бездна церквей?
“The Russians are very devout,” replied Balashëv.
— Русские очень набожны, — отвечал Балашев.
“But a large number of monasteries and churches is always a sign of the backwardness of a people,” said Napoleon, turning to Caulaincourt for appreciation of this remark.
— Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, — сказал Наполеон, — оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.
Balashëv respectfully ventured to disagree with the French Emperor.
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.
“Every country has its own character,” said he.
— У каждой страны свои нравы, — сказал он.
“But nowhere in Europe is there anything like that,” said Napoleon.
— Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, — сказал Наполеон.
“I beg your Majesty’s pardon,” returned Balashëv, “besides Russia there is Spain, where there are also many churches and monasteries.”
— Прошу извинения у вашего величества,— сказал Балашев: — кроме России есть еще Испания, где так же много церквей и монастырей.
This reply of Balashëv’s, which hinted at the recent defeats of the French in Spain, was much appreciated when he related it at Alexander’s court, but it was not much appreciated at Napoleon’s dinner, where it passed unnoticed.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь за обедом Наполеона и прошел незаметно.
The uninterested and perplexed faces of the marshals showed that they were puzzled as to what Balashëv’s tone suggested. “If there is a point we don’t see it, or it is not at all witty,” their expressions seemed to say. So little was his rejoinder appreciated that Napoleon did not notice it at all and naïvely asked Balashëv through what towns the direct road from there to Moscow passed. Balashëv, who was on the alert all through the dinner, replied that just as “all roads lead to Rome,” so all roads lead to Moscow: there were many roads, and “among them the road through Poltáva, which Charles XII chose.” Balashëv involuntarily flushed with pleasure at the aptitude of this reply, but hardly had he uttered the word Poltáva before Caulaincourt began speaking of the badness of the road from Petersburg to Moscow and of his Petersburg reminiscences.
По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший всё время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mène à Rome, tout chemin mène à Moscou, что есть много дорог, и что в числе этих разных путей, есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.
After dinner they went to drink coffee in Napoleon’s study, which four days previously had been that of the Emperor Alexander. Napoleon sat down, toying with his Sèvres coffee cup, and motioned Balashëv to a chair beside him.
После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подле себя Балашеву.
Napoleon was in that well-known after-dinner mood which, more than any reasoned cause, makes a man contented with himself and disposed to consider everyone his friend. It seemed to him that he was surrounded by men who adored him: and he felt convinced that, after his dinner, Balashëv too was his friend and worshiper. Napoleon turned to him with a pleasant, though slightly ironic, smile.
Есть в человеке известное, послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятною и слегка-насмешливою улыбкой.
“They tell me this is the room the Emperor Alexander occupied? Strange, isn’t it, General?” he said, evidently not doubting that this remark would be agreeable to his hearer since it went to prove his, Napoleon’s, superiority to Alexander.
— Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, неправда ли, генерал? — сказал он, очевидно не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.
Balashëv made no reply and bowed his head in silence.
Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.
“Yes. Four days ago in this room, Wintzingerode and Stein were deliberating,” continued Napoleon with the same derisive and self-confident smile. “What I can’t understand,” he went on, “is that the Emperor Alexander has surrounded himself with my personal enemies. That I do not... understand. Has he not thought that I may do the same?” and he turned inquiringly to Balashëv, and evidently this thought turned him back on to the track of his morning’s anger, which was still fresh in him.
— Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, с тою же насмешливою, уверенною улыбкой продолжал Наполеон. — Чего я не могу понять, — сказал он, — это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не... понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? — с вопросом обратился он к Балашеву, и очевидно это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.
“And let him know that I will do so!” said Napoleon, rising and pushing his cup away with his hand. “I’ll drive all his Württemberg, Baden, and Weimar relations out of Germany.... Yes. I’ll drive them out. Let him prepare an asylum for them in Russia!”
— И пусть он знает, что я это сделаю, — сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. — Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских... да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!
Balashëv bowed his head with an air indicating that he would like to make his bow and leave, and only listened because he could not help hearing what was said to him. Napoleon did not notice this expression; he treated Balashëv not as an envoy from his enemy, but as a man now fully devoted to him and who must rejoice at his former master’s humiliation.
Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться, и слушает только потому, что он не может не слушать того, чтò ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.
“And why has the Emperor Alexander taken command of the armies? What is the good of that? War is my profession, but his business is to reign and not to command armies! Why has he taken on himself such a responsibility?”
— И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?
Again Napoleon brought out his snuffbox, paced several times up and down the room in silence, and then, suddenly and unexpectedly, went up to Balashëv and with a slight smile, as confidently, quickly, and simply as if he were doing something not merely important but pleasing to Balashëv, he raised his hand to the forty-year-old Russian general’s face and, taking him by the ear, pulled it gently, smiling with his lips only.
Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкою улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое-нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.
To have one’s ear pulled by the Emperor was considered the greatest honor and mark of favor at the French court.
Avoir l’oreille tirée par l’Empereur считалось величайшею честью и милостью при французском дворе.
“Well, adorer and courtier of the Emperor Alexander, why don’t you say anything?” said he, as if it was ridiculous, in his presence, to be the adorer and courtier of anyone but himself, Napoleon. “Are the horses ready for the general?” he added, with a slight inclination of his head in reply to Balashëv’s bow. “Let him have mine, he has a long way to go!”
— Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l’Empereur Alexandre? — сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим-нибудь courtisan и admirateur кроме его, Наполеона. — Готовы ли лошади для генерала? — прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева. — Дайте ему моих, ему далеко ехать...
The letter taken by Balashëv was the last Napoleon sent to Alexander. Every detail of the interview was communicated to the Russian monarch, and the war began....
Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.