After his interview with Pierre in Moscow, Prince Andrew went to Petersburg, on business as he told his family, but really to meet Anatole Kurágin whom he felt it necessary to encounter. On reaching Petersburg he inquired for Kurágin but the latter had already left the city. Pierre had warned his brother-in-law that Prince Andrew was on his track. Anatole Kurágin promptly obtained an appointment from the Minister of War and went to join the army in Moldavia. While in Petersburg Prince Andrew met Kutúzov, his former commander who was always well disposed toward him, and Kutúzov suggested that he should accompany him to the army in Moldavia, to which the old general had been appointed commander in chief. So Prince Andrew, having received an appointment on the headquarters staff, left for Turkey.
После свидания своего в Москве с Пьером, князь Андрей уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но в сущности для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.
Prince Andrew did not think it proper to write and challenge Kurágin. He thought that if he challenged him without some fresh cause it might compromise the young Countess Rostóva and so he wanted to meet Kurágin personally in order to find a fresh pretext for a duel. But he again failed to meet Kurágin in Turkey, for soon after Prince Andrew arrived, the latter returned to Russia. In a new country, amid new conditions, Prince Andrew found life easier to bear. After his betrothed had broken faith with him—which he felt the more acutely the more he tried to conceal its effects—the surroundings in which he had been happy became trying to him, and the freedom and independence he had once prized so highly were still more so. Not only could he no longer think the thoughts that had first come to him as he lay gazing at the sky on the field of Austerlitz and had later enlarged upon with Pierre, and which had filled his solitude at Boguchárovo and then in Switzerland and Rome, but he even dreaded to recall them and the bright and boundless horizons they had revealed. He was now concerned only with the nearest practical matters unrelated to his past interests, and he seized on these the more eagerly the more those past interests were closed to him. It was as if that lofty, infinite canopy of heaven that had once towered above him had suddenly turned into a low, solid vault that weighed him down, in which all was clear, but nothing eternal or mysterious.
Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызвать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию, вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжеле были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, когда он глядел на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспомнить об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем бòльшею жадностью, чем закрытее были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором всё было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.
Of the activities that presented themselves to him, army service was the simplest and most familiar. As a general on duty on Kutúzov’s staff, he applied himself to business with zeal and perseverance and surprised Kutúzov by his willingness and accuracy in work. Not having found Kurágin in Turkey, Prince Andrew did not think it necessary to rush back to Russia after him, but all the same he knew that however long it might be before he met Kurágin, despite his contempt for him and despite all the proofs he deduced to convince himself that it was not worth stooping to a conflict with him—he knew that when he did meet him he would not be able to resist calling him out, any more than a ravenous man can help snatching at food. And the consciousness that the insult was not yet avenged, that his rancor was still unspent, weighed on his heart and poisoned the artificial tranquillity which he managed to obtain in Turkey by means of restless, plodding, and rather vainglorious and ambitious activity.
Из представлявшихся ему деятельностей, военная служба была самая простая и знакомая ему. Состоя в должности дежурного генерала при штабе Кутузова, он упорно и усердно занимался делами, удивляя Кутузова своею охотой к работе и аккуратностью. Не найдя Курагина в Турции, князь Андрей не считал необходимым скакать за ним опять в Россию; но, при всем том, он знал, что сколько бы ни прошло времени, он не мог, встретив Курагина, несмотря на всё презрение, которое он имел к нему, несмотря на все доказательства, которые он делал себе, что ему не стóит унижаться до столкновения с ним, он знал, что, встретив его, он не мог не вызвать его, как не может голодный человек не броситься на пищу. И это сознание того, что оскорбление еще не вымещено, что злоба не излита, а лежит на сердце, отравляло то искусственное спокойствие, которое в виде озабоченно-хлопотливой и несколько честолюбивой и тщеславной деятельности устроил себе князь Андрей в Турции.
In the year 1812, when news of the war with Napoleon reached Bucharest—where Kutúzov had been living for two months, passing his days and nights with a Wallachian woman—Prince Andrew asked Kutúzov to transfer him to the Western Army. Kutúzov, who was already weary of Bolkónski’s activity which seemed to reproach his own idleness, very readily let him go and gave him a mission to Barclay de Tolly.
В 12-м году, когда до Букарешта (где два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей Валашки) дошла весть о войне с Наполеоном, князь Андрей попросил у Кутузова перевода в западную армию. Кутузов, которому уже надоел Болконский своею деятельностью, служившею ему упреком в праздности, Кутузов весьма охотно отпустил его и дал ему поручение к Барклаю-де-Толли.
Before joining the Western Army which was then, in May, encamped at Drissa, Prince Andrew visited Bald Hills which was directly on his way, being only two miles off the Smolénsk highroad. During the last three years there had been so many changes in his life, he had thought, felt, and seen so much (having traveled both in the east and the west), that on reaching Bald Hills it struck him as strange and unexpected to find the way of life there unchanged and still the same in every detail. He entered through the gates with their stone pillars and drove up the avenue leading to the house as if he were entering an enchanted, sleeping castle. The same old stateliness, the same cleanliness, the same stillness reigned there, and inside there was the same furniture, the same walls, sounds, and smell, and the same timid faces, only somewhat older. Princess Mary was still the same timid, plain maiden getting on in years, uselessly and joylessly passing the best years of her life in fear and constant suffering. Mademoiselle Bourienne was the same coquettish, self-satisfied girl, enjoying every moment of her existence and full of joyous hopes for the future. She had merely become more self-confident, Prince Andrew thought. Dessalles, the tutor he had brought from Switzerland, was wearing a coat of Russian cut and talking broken Russian to the servants, but was still the same narrowly intelligent, conscientious, and pedantic preceptor. The old prince had changed in appearance only by the loss of a tooth, which left a noticeable gap on one side of his mouth; in character he was the same as ever, only showing still more irritability and skepticism as to what was happening in the world. Little Nicholas alone had changed. He had grown, become rosier, had curly dark hair, and, when merry and laughing, quite unconsciously lifted the upper lip of his pretty little mouth just as the little princess used to do. He alone did not obey the law of immutability in the enchanted, sleeping castle. But though externally all remained as of old, the inner relations of all these people had changed since Prince Andrew had seen them last. The household was divided into two alien and hostile camps, who changed their habits for his sake and only met because he was there. To the one camp belonged the old prince, Mademoiselle Bourienne, and the architect; to the other Princess Mary, Dessalles, little Nicholas, and all the old nurses and maids.
Прежде чем ехать в армию, находившуюся в мае в Дрисском лагере, князь Андрей заехал в Лысые Горы, которые были на самой его дороге, находясь в трех верстах от Смоленского большака. Последние три года в жизни князя Андрея было так много переворотов, так много он передумал, перечувствовал, перевидел (он объехал и запад и восток), что его странно и неожиданно поразило при въезде в Лысые Горы всё точно то же, до малейших подробностей — точно то же течение жизни. Он как в заколдованный, заснувший замок въехал в аллею и в каменные ворота Лысогорского дома. Та же степенность, та же чистота, та же тишина была в этом доме, те же мебели, те же стены, те же звуки, тот же запах и те же робкие лица, только несколько постаревшие. Княжна Марья была всё та же робкая, некрасивая, стареющаяся девушка, в страхе и вечных нравственных страданиях, без пользы и радости проживающая лучшие годы своей жизни. Bourienne была та же радостно-пользующаяся каждою минутой своей жизни и исполненная самых для себя радостных надежд, довольная собой, кокетливая девушка. Она только стала увереннее, как показалось князю Андрею. Привезенный им из Швейцарии воспитатель Десаль был одет в сюртук русского покроя, коверкая язык говорил по-русски со слугами, но был всё тот же ограниченно-умный, образованный, добродетельный и педантический воспитатель. Старый князь переменился физически только тем, что с боку рта у него стал заметен недостаток одного зуба; нравственно он был всё такой же как и прежде, только с еще бòльшим озлоблением и недоверием к действительности того, чтò происходило в мпре. Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми, темными волосами, и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменностн в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности всё оставалось по старому, внутренние отношения всех этих лиц изменились с тех пор, как князь Андрей не видал их. Члены семейства были разделены на два лагеря, чуждые и враждебные между собой, которые сходились теперь только при нем, для него изменяя свой обычный образ жизни. К одному принадлежали старый князь, Bourienne и архитектор, к другому — княжна Марья, Десаль, Николушка и все няньки и мамки.
During his stay at Bald Hills all the family dined together, but they were ill at ease and Prince Andrew felt that he was a visitor for whose sake an exception was being made and that his presence made them all feel awkward. Involuntarily feeling this at dinner on the first day, he was taciturn, and the old prince noticing this also became morosely dumb and retired to his apartments directly after dinner. In the evening, when Prince Andrew went to him and, trying to rouse him, began to tell him of the young Count Kámensky’s campaign, the old prince began unexpectedly to talk about Princess Mary, blaming her for her superstitions and her dislike of Mademoiselle Bourienne, who, he said, was the only person really attached to him.
Во время его пребывания в Лысых Горах, все домашние обедали вместе, но всем было неловко, и князь Андрей чувствовал, что он гость, для которого делают исключение, что он стесняет всех своим присутствием. Во время обеда первого дня князь Андрей, невольно чувствуя это, был молчалив, и старый князь, заметив неестественность его состояния, тоже угрюмо замолчал и сейчас после обеда ушел к себе. Когда ввечеру князь Андрей пришел к нему и, стараясь расшевелить его, стал рассказывать ему о кампании молодого графа Каменского, старый князь неожиданно начал разговор с ним о княжне Марье, осуждая ее за ее суеверие, за ее нелюбовь к m-lle Bourienne, которая, по его словам, была одна истинно предана ему.
The old prince said that if he was ill it was only because of Princess Mary: that she purposely worried and irritated him, and that by indulgence and silly talk she was spoiling little Prince Nicholas. The old prince knew very well that he tormented his daughter and that her life was very hard, but he also knew that he could not help tormenting her and that she deserved it. “Why does Prince Andrew, who sees this, say nothing to me about his sister? Does he think me a scoundrel, or an old fool who, without any reason, keeps his own daughter at a distance and attaches this Frenchwoman to himself? He doesn’t understand, so I must explain it, and he must hear me out,” thought the old prince. And he began explaining why he could not put up with his daughter’s unreasonable character.
Старый князь говорил, что ежели он болен, то только от княжны Марьи; что она нарочно мучает и раздражает его; что она баловством и глупыми речами портит маленького князя Николая. Старый князь знал очень хорошо, что он мучает свою дочь, что жизнь ее очень тяжела; но знал тоже, что он не может не мучить ее и что она заслуживает этого. «Почему же князь Андрей, который видит это, мне ничего не говорит про сестру?» думал старый князь. «Чтó же он думает, что я злодей или старый дурак, без причины отдалился от дочери и приблизил к себе француженку? Он не понимает, и потому надо объяснить ему, надо, чтоб он выслушал», думал старый князь. И он стал объяснять причины, по которым он не мог переносить бестолкового характера дочери.
“If you ask me,” said Prince Andrew, without looking up (he was censuring his father for the first time in his life), “I did not wish to speak about it, but as you ask me I will give you my frank opinion. If there is any misunderstanding and discord between you and Mary, I can’t blame her for it at all. I know how she loves and respects you. Since you ask me,” continued Prince Andrew, becoming irritable—as he was always liable to do of late—“I can only say that if there are any misunderstandings they are caused by that worthless woman, who is not fit to be my sister’s companion.”
— Ежели вы спрашиваете меня, — сказал князь Андрей, не глядя на отца (он в первый раз в жизни осуждал своего отца), — я не хотел говорить; но ежели вы меня спрашиваете, то я скажу вам откровенно свое мнение насчет всего этого. Ежели есть недоразумения и разлад между вами и Машей, то я никак не могу винить ее — я знаю, как она вас любит и уважает. Ежели уж вы спрашиваете меня, — продолжал князь Андреи, раздражаясь, потому что он всегда был готов на раздражение в последнее время, — то я одно могу сказать: ежели есть недоразумения, то причиной их ничтожная женщина, которая бы не должна была быть подругой сестры.
The old man at first stared fixedly at his son, and an unnatural smile disclosed the fresh gap between his teeth to which Prince Andrew could not get accustomed.
Старик сначала остановившимися глазами смотрел на сына, и ненатурально открыл улыбкой новый недостаток зуба, к которому князь Андрей не мог привыкнуть.
“What companion, my dear boy? Eh? You’ve already been talking it over! Eh?”
— Какая же подруга, голубчик? А? Уж переговорил! А?
“Father, I did not want to judge,” said Prince Andrew, in a hard and bitter tone, “but you challenged me, and I have said, and always shall say, that Mary is not to blame, but those to blame—the one to blame—is that Frenchwoman.”
— Батюшка, я не хотел быть судьей, — сказал князь Андрей желчным и жестким тоном, — но вы вызвали меня, и я сказал и всегда скажу, что княжна Марья не виновата, а виноваты... виновата эта француженка...
“Ah, he has passed judgment... passed judgement!” said the old man in a low voice and, as it seemed to Prince Andrew, with some embarrassment, but then he suddenly jumped up and cried: “Be off, be off! Let not a trace of you remain here!...”
— А, присудил!.. присудил! — сказал старик тихим голосом и, как показалось князю Андрею, с смущением, но потом вдруг он вскочил и закричал: — Вон, вон! Чтобы духу твоего тут не было !..
Prince Andrew wished to leave at once, but Princess Mary persuaded him to stay another day. That day he did not see his father, who did not leave his room and admitted no one but Mademoiselle Bourienne and Tíkhon, but asked several times whether his son had gone. Next day, before leaving, Prince Andrew went to his son’s rooms. The boy, curly-headed like his mother and glowing with health, sat on his knee, and Prince Andrew began telling him the story of Bluebeard, but fell into a reverie without finishing the story. He thought not of this pretty child, his son whom he held on his knee, but of himself. He sought in himself either remorse for having angered his father or regret at leaving home for the first time in his life on bad terms with him, and was horrified to find neither. What meant still more to him was that he sought and did not find in himself the former tenderness for his son which he had hoped to reawaken by caressing the boy and taking him on his knee.
Князь Андрей хотел тотчас же уехать, но княжна Марья упросила его остаться еще день. В этот день князь Андрей не виделся с отцом, который не выходил и никого не пускал к себе, кроме m-lle Bourienne и Тихона, и спрашивал несколько раз о том, уехал ли его сын. На другой день перед отъездом князь Андрей пошел на половину сына. Здоровый, по матери кудрявый мальчик сел ему на колени. Князь Андрей начал сказывать ему сказку о Синей Бороде, но, не досказав, задумался. Он думал не об этом хорошеньком мальчике-сыне в то время, как он его держал на коленях, а думал о себе. Он с ужасом искал и не находил в себе ни раскаяния в том, что он раздражил отца, ни сожаления о том, что он (в ссоре в первый раз в жизни) уезжает от него. Главнее всего ему было то, что он искал и не находил той прежней нежности к сыну, которую он надеялся возбудить в себе, приласкав мальчика и посадив его к себе на колени.
“Well, go on!” said his son. Prince Andrew, without replying, put him down from his knee and went out of the room.
— Ну, рассказывай же, — говорил сын. Князь Андрей, не отвечая ему, снял его с колен и пошел из комнаты.
As soon as Prince Andrew had given up his daily occupations, and especially on returning to the old conditions of life amid which he had been happy, weariness of life overcame him with its former intensity, and he hastened to escape from these memories and to find some work as soon as possible.
Как только князь Андрей оставил свои ежедневные занятия, в особенности как только он вступил в прежние условия жизни, в которых он был еще тогда, когда он был счастлив, тоска жизни охватила его с прежнею силой, и он спешил поскорее уйти от этих воспоминаний и найти поскорее какое-нибудь дело.
“So you’ve decided to go, Andrew?” asked his sister.
— Ты решительно едешь, André? — сказала ему сестра.
“Thank God that I can,” replied Prince Andrew. “I am very sorry you can’t.”
— Слава Богу, что могу ехать, — сказал князь Андрей; — очень жалею, что ты не можешь.
“Why do you say that?” replied Princess Mary. “Why do you say that, when you are going to this terrible war, and he is so old? Mademoiselle Bourienne says he has been asking about you....” As soon as she began to speak of that, her lips trembled and her tears began to fall. Prince Andrew turned away and began pacing the room.
— Зачем ты это говоришь! — сказала княжна Марья. — Зачем ты это говоришь теперь, когда ты едешь на эту страшную войну, и он так стар! М-lle Bourienne говорила, что он спрашивал про тебя... Как только она начала говорить об этом, губы ее задрожали, и слезы закапали. Князь Андрей отвернулся от нее и стал ходить по комнате.
“Ah, my God! my God! When one thinks who and what—what trash—can cause people misery!” he said with a malignity that alarmed Princess Mary.
— Ах Боже мой! Боже мой! — сказал он. — И как подумаешь, чтό и кто — какое ничтожество может быть причиной несчастья людей! — сказал он со злобою, испугавшею княжну Марью.
She understood that when speaking of “trash” he referred not only to Mademoiselle Bourienne, the cause of her misery, but also to the man who had ruined his own happiness.
Она поняла, что, говоря про людей, которых он называл ничтожеством, он разумел не только m-lle Bourienne, делавшую его несчастие, но и того человека, который погубил его счастие.
“Andrew! One thing I beg, I entreat of you!” she said, touching his elbow and looking at him with eyes that shone through her tears. “I understand you” (she looked down). “Don’t imagine that sorrow is the work of men. Men are His tools.” She looked a little above Prince Andrew’s head with the confident, accustomed look with which one looks at the place where a familiar portrait hangs. “Sorrow is sent by Him, not by men. Men are His instruments, they are not to blame. If you think someone has wronged you, forget it and forgive! We have no right to punish. And then you will know the happiness of forgiving.”
— André, об одном я прошу, я умоляю тебя, — сказала она, дотрогиваясь до его локтя и сияющими сквозь слезы глазами глядя на него. — Я понимаю тебя (княжна Марья опустила глаза). Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие Его. — Ока взглянула немного повыше головы князя Андрея, тем уверенным, привычным взглядом, которым смотрят на знакомое место портрета. — Горе послано Им, а не людьми. Люди — Его орудия, они не виноваты. Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать.
“If I were a woman I would do so, Mary. That is a woman’s virtue. But a man should not and cannot forgive and forget,” he replied, and though till that moment he had not been thinking of Kurágin, all his unexpended anger suddenly swelled up in his heart. “If Mary is already persuading me to forgive, it means that I ought long ago to have punished him,” he thought. And giving her no further reply, he began thinking of the glad vindictive moment when he would meet Kurágin who he knew was now in the army.
— Ежели бы я был женщина, я бы это делал, Marie. Это добродетель женщины. Но мужчина не должен и не может забывать и прощать, — сказал он и, хотя он до этой минуты не думал о Курагине, вся невымещенная злоба вдруг поднялась в его сердце. «Ежели княжна Марья уже уговаривает меня простить, то значит давно мне надо было наказать», подумал он. И, не отвечая более княжне Марье, он стал думать теперь о той радостной, злобной минуте, когда он встретит Курагина, который (он знал) находится в армии.
Princess Mary begged him to stay one day more, saying that she knew how unhappy her father would be if Andrew left without being reconciled to him, but Prince Andrew replied that he would probably soon be back again from the army and would certainly write to his father, but that the longer he stayed now the more embittered their differences would become.
Княжна Марья умоляла брата подождать еще день, говорила о том, что она знает, как будет несчастлив отец, ежели Андрей уедет, не помирившись с ним; но князь Андрей отвечал, что он вероятно, скоро приедет опять из армии, что непременно напишет отцу и что теперь чем дальше оставаться, тем больше растравится этот раздор.
“Good-by, Andrew! Remember that misfortunes come from God, and men are never to blame,” were the last words he heard from his sister when he took leave of her.
— Adieu, André! Rappelez vous que les malheurs viennent de Dieu, et que les hommes ne sont jamais coupables, — были последние слова, которые он слышал от сестры, когда прощался с нею.
“Then it must be so!” thought Prince Andrew as he drove out of the avenue from the house at Bald Hills. “She, poor innocent creature, is left to be victimized by an old man who has outlived his wits. The old man feels he is guilty, but cannot change himself. My boy is growing up and rejoices in life, in which like everybody else he will deceive or be deceived. And I am off to the army. Why? I myself don’t know. I want to meet that man whom I despise, so as to give him a chance to kill and laugh at me!” These conditions of life had been the same before, but then they were all connected, while now they had all tumbled to pieces. Only senseless things, lacking coherence, presented themselves one after another to Prince Andrew’s mind.
«Так это должно быть!» думал князь Андрей, выезжая из аллеи Лысогорского дома. «Она, жалкое невинное существо, остается на съедение выжившему из ума старику. Старик чувствует, что виноват, но не может изменить себя. Мальчик мой растет и радуется жизни, в которой он будет таким же, как и все, обманутым или обманывающим. Я еду в армию, зачем? — сам не знаю, и желаю встретить того человека, которого презираю, для того, чтобы дать ему случай убить меня и посмеяться надо мной!» И прежде были всё те же условия жизни, но прежде они все вязались между собою, а теперь всё рассыпалось. Одни бессмысленные явления, без всякой связи, одно за другим представлялись князю Андрею.