Prince Andrew reached the general headquarters of the army at the end of June. The first army, with which was the Emperor, occupied the fortified camp at Drissa; the second army was retreating, trying to effect a junction with the first one from which it was said to be cut off by large French forces. Everyone was dissatisfied with the general course of affairs in the Russian army, but no one anticipated any danger of invasion of the Russian provinces, and no one thought the war would extend farther than the western, the Polish, provinces.
Князь Андрей приехал в главную квартиру армии в конце июня. Войска первой армии, той, при которой находился государь, были расположены в укрепленном лагере у Дриссы; войска второй армии отступали, стремясь соединиться с первою армией, от которой — как говорили — они были отрезаны большими силами французов. Все были недовольны общим ходом военных дел в русской армии; но об опасности нашествия в русские губернии никто и не думал, никто и не предполагал, чтобы война могла быть перенесена далее западных польских губерний.
Prince Andrew found Barclay de Tolly, to whom he had been assigned, on the bank of the Drissa. As there was not a single town or large village in the vicinity of the camp, the immense number of generals and courtiers accompanying the army were living in the best houses of the villages on both sides of the river, over a radius of six miles. Barclay de Tolly was quartered nearly three miles from the Emperor. He received Bolkónski stiffly and coldly and told him in his foreign accent that he would mention him to the Emperor for a decision as to his employment, but asked him meanwhile to remain on his staff. Anatole Kurágin, whom Prince Andrew had hoped to find with the army, was not there. He had gone to Petersburg, but Prince Andrew was glad to hear this. His mind was occupied by the interests of the center that was conducting a gigantic war, and he was glad to be free for a while from the distraction caused by the thought of Kurágin. During the first four days, while no duties were required of him, Prince Andrew rode round the whole fortified camp and, by the aid of his own knowledge and by talks with experts, tried to form a definite opinion about it. But the question whether the camp was advantageous or disadvantageous remained for him undecided. Already from his military experience and what he had seen in the Austrian campaign, he had come to the conclusion that in war the most deeply considered plans have no significance and that all depends on the way unexpected movements of the enemy—that cannot be foreseen—are met, and on how and by whom the whole matter is handled. To clear up this last point for himself, Prince Andrew, utilizing his position and acquaintances, tried to fathom the character of the control of the army and of the men and parties engaged in it, and he deduced for himself the following of the state of affairs.
Князь Андрей нашел Барклая-де-Толли, к которому он был назначен, на берегу Дриссы. Так как не было ни одного большого села или местечка в окрестностях лагеря, то всё огромное количество генералов и придворных, бывших при армии, располагалось в окружности десяти верст по лучшим домам деревень, по сю и по ту сторону реки. Барклай-де-Толли стоял в 4-х верстах от государя. Он сухо и холодно принял Болконского, и сказал своим немецким выговором, что он доложит о нем государю для определения ему назначения, а покамест просит его состоять при его штабе. Анатоля Курагина, которого князь Андрей надеялся найти в армии, не было здесь: он был в Петербурге, и это известие было приятно Болконскому. Интерес центра производящейся огромной войны занял князя Андрея, и он рад был на некоторое время освободиться от развлечения, которое производила в нем мысль о Курагине. В продолжение первых четырех дней, во время которых он не был никуда требуем, князь Андрей объездил весь укрепленный лагерь, и с помощию своих знаний и разговоров с сведущими людьми, старался составить себе о нем определенное понятие. Но вопрос о том, выгоден или не выгоден этот лагерь, остался нерешенным для князя Андрея. Он уже успел вывести из своего военного опыта то убеждение, что в военном деле ничего не значат самые глубокомысленно-обдуманные планы (как он видел это в Аустерлицком походе), что всё зависит от того, как отвечают на неожиданные и не могущие быть предвиденными действия неприятеля, что всё зависит от того, как и кем ведется всё дело. Для того чтобы уяснить себе этот последний вопрос, князь Андрей, пользуясь своим положением и знакомствами, старался вникнуть в характер управления армией, лиц и партий, участвовавших в оном и вывел для себя следующее понятие о положении дел.
While the Emperor had still been at Vílna, the forces had been divided into three armies. First, the army under Barclay de Tolly, secondly, the army under Bagratión, and thirdly, the one commanded by Tormásov. The Emperor was with the first army, but not as commander in chief. In the orders issued it was stated, not that the Emperor would take command, but only that he would be with the army. The Emperor, moreover, had with him not a commander in chief’s staff but the imperial headquarters staff. In attendance on him was the head of the imperial staff, Quartermaster General Prince Volkónski, as well as generals, imperial aides-de-camp, diplomatic officials, and a large number of foreigners, but not the army staff. Besides these, there were in attendance on the Emperor without any definite appointments: Arakchéev, the ex-Minister of War; Count Bennigsen, the senior general in rank; the Grand Duke Tsarévich Constantine Pávlovich; Count Rumyántsev, the Chancellor; Stein, a former Prussian minister; Armfeldt, a Swedish general; Pfuel, the chief author of the plan of campaign; Paulucci, an adjutant general and Sardinian émigré; Wolzogen—and many others. Though these men had no military appointment in the army, their position gave them influence, and often a corps commander, or even the commander in chief, did not know in what capacity he was questioned by Bennigsen, the Grand Duke, Arakchéev, or Prince Volkónski, or was given this or that advice and did not know whether a certain order received in the form of advice emanated from the man who gave it or from the Emperor and whether it had to be executed or not. But this was only the external condition; the essential significance of the presence of the Emperor and of all these people, from a courtier’s point of view (and in an Emperor’s vicinity all became courtiers), was clear to everyone. It was this: the Emperor did not assume the title of commander in chief, but disposed of all the armies; the men around him were his assistants. Arakchéev was a faithful custodian to enforce order and acted as the sovereign’s bodyguard. Bennigsen was a landlord in the Vílna province who appeared to be doing the honors of the district, but was in reality a good general, useful as an adviser and ready at hand to replace Barclay. The Grand Duke was there because it suited him to be. The ex-Minister Stein was there because his advice was useful and the Emperor Alexander held him in high esteem personally. Armfeldt virulently hated Napoleon and was a general full of self-confidence, a quality that always influenced Alexander. Paulucci was there because he was bold and decided in speech. The adjutants general were there because they always accompanied the Emperor, and lastly and chiefly Pfuel was there because he had drawn up the plan of campaign against Napoleon and, having induced Alexander to believe in the efficacy of that plan, was directing the whole business of the war. With Pfuel was Wolzogen, who expressed Pfuel’s thoughts in a more comprehensible way than Pfuel himself (who was a harsh, bookish theorist, self-confident to the point of despising everyone else) was able to do.
Когда еще государь был в Вильне, армия была разделена на трое: 1-я армия находилась под начальством Барклая-де-Толли, 2-я под начальством Багратиона, 3-я под начальством Тормасова. Государь находился при первой армии, но не в качестве главнокомандующего. В приказах было сказано, что государь будет — не командовать, а сказано только, что государь будет при армии. Кроме того при государе лично не было штаба главнокомандующего, а был штаб императорской главной квартиры. При нем был начальник императорского штаба, генерал-квартирмейстер князь Волконский, генералы, флигель-адъютанты, дипломатические чиновники и большое количество иностранцев, но не было штаба армии. Кроме того, без должности при государе находились: Аракчеев — бывший военный министр, граф Бенигсен — по чину старший из генералов, великий князь цесаревич Константин Павлович, граф Румянцев — канцлер, Штейн — бывший прусский министр, Армфельд — шведский генерал, Пфуль — главный составитель плана кампании, генерал-адъютант Паулучи — сардинский выходец, Вольцоген и многие другие. Хотя эти лица и находились без военных должностей при армии, но по своему положению имели влияние, и часто корпусный начальник и даже главнокомандующий не знал, в качестве чего спрашивает или советует то или другое Бенигсен, или великий князь, или Аракчеев, или князь Волконский, и не знал, от его ли лица, или от государя истекает такое-то приказание в форме совета, и нужно или не нужно исполнять его. Но это была внешняя обстановка, существенный же смысл присутствия государя и всех этих лиц с придворной точки (а в присутствии государя все делаются придворными) всем был ясен. Он был следующий: государь не брал на себя звания главнокомандующего, но распоряжался всеми армиями; люди, окружавшие его, были его помощники. Аракчеев был верный исполнитель-блюститель порядка и телохранитель государя; Бенигсен был помещик Виленской губернии, который как будто делал les honneurs края, а в сущности был хороший генерал, полезный для совета и для того, чтоб иметь его всегда наготове на смену Барклая. Великий князь был тут потому, что ему это было угодно. Бывший министр Штейн был тут потому, что он был полезен для совета и потому, что император Александр высоко ценил его личные качества. Армфельд был злой ненавистник Наполеона и генерал, уверенный в себе, чтò имело всегда влияние на Александра. Паулучи был тут потому, что он был смел и решителен в речах. Генерал-адъютанты были тут потому, что они везде были, где государь, и наконец главное — Пфуль был тут потому, что он составил план войны против Наполеона и, заставив Александра поверить в целесообразность этого плана, руководил всем делом войны. При Пфуле был Вольцоген, передававший мысли Пфуля в более доступной форме, чем сам Пфуль, резкий, самоуверенный до презрения ко всем, кабинетный теоретик.
Besides these Russians and foreigners who propounded new and unexpected ideas every day—especially the foreigners, who did so with a boldness characteristic of people employed in a country not their own—there were many secondary personages accompanying the army because their principals were there.
Кроме этих поименованных лиц, русских и иностранцев (в особенности иностранцев, которые с смелостью, свойственною людям в деятельности среди чужой среды, каждый день предлагали новые неожиданные мысли), было еще много лиц второстепенных, находившихся при армии потому, что тут были их принципалы.
Among the opinions and voices in this immense, restless, brilliant, and proud sphere, Prince Andrew noticed the following sharply defined subdivisions of tendencies and parties:
В числе всех мыслей и голосов в этом огромном, беспокойном, блестящем и гордом мире, князь Андрей видел следующие, более резкие подразделения направлений и партий.
The first party consisted of Pfuel and his adherents—military theorists who believed in a science of war with immutable laws—laws of oblique movements, outflankings, and so forth. Pfuel and his adherents demanded a retirement into the depths of the country in accordance with precise laws defined by a pseudo-theory of war, and they saw only barbarism, ignorance, or evil intention in every deviation from that theory. To this party belonged the foreign nobles, Wolzogen, Wintzingerode, and others, chiefly Germans.
Первая партия была: Пфуль и его последователи, теоретики войны, верящие в то, что есть наука войны, и что в этой науке есть свои неизменные законы, законы облического движения, обхода и т. п. Пфуль и последователи его требовали отступления в глубь страны, по точным законам, предписанным мнимою теорией войны, и во всяком отступлении от этой теории видели только варварство, необразованность или злонамеренность. К этой партии принадлежали немецкие принцы, Вольцоген, Винцингероде и другие, преимущественно немцы.
The second party was directly opposed to the first; one extreme, as always happens, was met by representatives of the other. The members of this party were those who had demanded an advance from Vílna into Poland and freedom from all prearranged plans. Besides being advocates of bold action, this section also represented nationalism, which made them still more one-sided in the dispute. They were Russians: Bagratión, Ermólov (who was beginning to come to the front), and others. At that time a famous joke of Ermólov’s was being circulated, that as a great favor he had petitioned the Emperor to make him a German. The men of that party, remembering Suvórov, said that what one had to do was not to reason, or stick pins into maps, but to fight, beat the enemy, keep him out of Russia, and not let the army get discouraged.
Вторая партия была противуположная первой. Как и всегда бывает, при одной крайности были представители другой крайности. Люди этой партии были те, которые с Вильны требовали наступления в Польшу и свободы от всяких вперед составленных планов. Кроме того, что представители этой партии были представители смелых действий, они вместе с тем были и представителями национальности, вследствие чего становились еще одностороннее в споре. Это были русские: Багратион, начинавший возвышаться Ермолов и другие. В это время была распространена известная шутка Ермолова, будто бы просившего государя об одной милости — производства его в немцы. Люди этой партии говорили, вспоминая Суворова, что надо не думать, не накалывать иголками карту, а драться, бить неприятеля, не впускать его в Россию и не давать унывать войску.
To the third party—in which the Emperor had most confidence—belonged the courtiers who tried to arrange compromises between the other two. The members of this party, chiefly civilians and to whom Arakchéev belonged, thought and said what men who have no convictions but wish to seem to have some generally say. They said that undoubtedly war, particularly against such a genius as Bonaparte (they called him Bonaparte now), needs most deeply devised plans and profound scientific knowledge and in that respect Pfuel was a genius, but at the same time it had to be acknowledged that the theorists are often one-sided, and therefore one should not trust them absolutely, but should also listen to what Pfuel’s opponents and practical men of experience in warfare had to say, and then choose a middle course. They insisted on the retention of the camp at Drissa, according to Pfuel’s plan, but on changing the movements of the other armies. Though, by this course, neither one aim nor the other could be attained, yet it seemed best to the adherents of this third party.
К третьей партии, к которой более всего имел доверия государь, принадлежали придворные делатели сделок между обоими направлениями. Люди этой партии, большею частью не военные и к которой принадлежал Аракчеев, думали и говорили, чтò говорят обыкновенно люди, не имеющие убеждений, но желающие казаться за таковых. Они говорили, что без сомнения война, особенно с таким гением как Бонапарте (его опять называли Бонапарте) требует глубокомысленнейших соображений, глубокого знания науки, и в этом деле Пфуль гениален; но вместе с тем нельзя не признать того, что теоретики часто односторонни, и потому не надо вполне доверять им, надо прислушиваться и к тому, чтò говорят противники Пфуля, и к тому, чтò говорят люди практические, опытные в военном деле, и изо всего взять среднее. Люди этой партии настояли на том, чтоб, удержав Дрисский лагерь по плану Пфуля, изменить движения других армий. Хотя этим образом действий не достигалась ни та ни другая цель, но людям этой партии казалось так лучше.
Of a fourth opinion the most conspicuous representative was the Tsarévich, who could not forget his disillusionment at Austerlitz, where he had ridden out at the head of the Guards, in his casque and cavalry uniform as to a review, expecting to crush the French gallantly; but unexpectedly finding himself in the front line had narrowly escaped amid the general confusion. The men of this party had both the quality and the defect of frankness in their opinions. They feared Napoleon, recognized his strength and their own weakness, and frankly said so. They said: “Nothing but sorrow, shame, and ruin will come of all this! We have abandoned Vílna and Vítebsk and shall abandon Drissa. The only reasonable thing left to do is to conclude peace as soon as possible, before we are turned out of Petersburg.”
Четвертое направление было направление, которого самым видным представителем был великий князь, наследник-цесаревич, не могший забыть своего Аустерлицкого разочарования, где он, как на смотр, выехал пред гвардию в каске и колете, рассчитывая молодецки раздавить французов, и, попав неожиданно в первую линию, насилу ушел в общем смятении. Люди этой партии имели в своих суждениях и качество и недостаток искренности. Они боялись Наполеона, видели в нем силу, в себе слабость и прямо высказывали это. Они говорили: «Ничего кроме горя, срама и погибели из всего этого не выйдет! Вот мы оставили Вильну, оставили Витебск, оставим и Дриссу. Одно, чтò нам остается умного сделать, это заключить мир и как можно скорее, пока не выгнали нас из Петербурга!»
This view was very general in the upper army circles and found support also in Petersburg and from the chancellor, Rumyántsev, who, for other reasons of state, was in favor of peace.
Воззрение это, сильно распространенное в высших сферах армии, находило себе поддержку и в Петербурге, и в канцлере Румянцеве, по другим государственным причинам стоявшем также за мир.
The fifth party consisted of those who were adherents of Barclay de Tolly, not so much as a man but as minister of war and commander in chief. “Be he what he may” (they always began like that), “he is an honest, practical man and we have nobody better. Give him real power, for war cannot be conducted successfully without unity of command, and he will show what he can do, as he did in Finland. If our army is well organized and strong and has withdrawn to Drissa without suffering any defeats, we owe this entirely to Barclay. If Barclay is now to be superseded by Bennigsen all will be lost, for Bennigsen showed his incapacity already in 1807.”
Пятые были приверженцы Барклая-де-Толли, не столько как человека, сколько как военного министра и главнокомандующего. Они говорили: «Какой он ни есть (всегда так начинали), но он честный, дельный человек, и лучше его нет. Дайте ему настоящую власть, потому что война не может итти успешно без единства начальствования, и он покажет то, чтò он может сделать, как он показал себя в Финляндии. Ежели армия наша устроена и сильна и отступила до Дриссы, не понесши никаких поражений, то мы обязаны этим только Барклаю. Ежели теперь заменят Барклая Бенигсеном, то всё погибнет; потому что Бенигсен уже показал свою неспособность в 1807 году», говорили люди этой партии.
The sixth party, the Bennigsenites, said, on the contrary, that at any rate there was no one more active and experienced than Bennigsen: “and twist about as you may, you will have to come to Bennigsen eventually. Let the others make mistakes now!” said they, arguing that our retirement to Drissa was a most shameful reverse and an unbroken series of blunders. “The more mistakes that are made the better. It will at any rate be understood all the sooner that things cannot go on like this. What is wanted is not some Barclay or other, but a man like Bennigsen, who made his mark in 1807, and to whom Napoleon himself did justice—a man whose authority would be willingly recognized, and Bennigsen is the only such man.”
Шестые, бенигсенисты, говорили напротив, что всё-таки не было никого дельнее и опытнее Бенигсена, и как ни вертись, всё-таки придешь к нему. И люди этой партии доказывали, что всё наше отступление до Дриссы было постыднейшее поражение и беспрерывный ряд ошибок. «Чем больше наделают ошибок, говорили они, тем лучше, по крайней мере скорее поймут, что так не может итти. А нужен не какой-нибудь Барклай, а человек как Бенигсен, который показал уже себя в 1807-м году, которому отдал справедливость сам Наполеон, и такой человек, за которым бы охотно признавали власть, а такой есть только один Бенигсен».
The seventh party consisted of the sort of people who are always to be found, especially around young sovereigns, and of whom there were particularly many round Alexander—generals and imperial aides-de-camp passionately devoted to the Emperor, not merely as a monarch but as a man, adoring him sincerely and disinterestedly, as Rostóv had done in 1805, and who saw in him not only all the virtues but all human capabilities as well. These men, though enchanted with the sovereign for refusing the command of the army, yet blamed him for such excessive modesty, and only desired and insisted that their adored sovereign should abandon his diffidence and openly announce that he would place himself at the head of the army, gather round him a commander in chief’s staff, and, consulting experienced theoreticians and practical men where necessary, would himself lead the troops, whose spirits would thereby be raised to the highest pitch.
Седьмые — были лица, которые всегда есть при государях, в особенности при молодых и которых особенно много было при императоре Александре, лица генералов и флигель-адъютантов, страстно преданные государю не как императору, но обожающие его, как человека искренно и бескорыстно, как его обожал Ростов в 1805-м году, и видящие в нем не только все добродетели, но и все качества человеческие. Эти лица, хотя и восхищались скромностью государя, отказывавшегося от командования войсками, но осуждали эту излишнюю скромность, и желали только одного и настаивали на том, чтоб обожаемый государь, оставив излишнее недоверие к себе, объявил открыто, что он становится во главе войска, составил бы при себе штаб-квартиру главнокомандующего и, советуясь где нужно с опытными теоретиками и практиками, сам бы вел свои войска, которых одно это довело бы до высшего состояния воодушевления.
The eighth and largest group, which in its enormous numbers was to the others as ninety-nine to one, consisted of men who desired neither peace nor war, neither an advance nor a defensive camp at the Drissa or anywhere else, neither Barclay nor the Emperor, neither Pfuel nor Bennigsen, but only the one most essential thing—as much advantage and pleasure for themselves as possible. In the troubled waters of conflicting and intersecting intrigues that eddied about the Emperor’s headquarters, it was possible to succeed in many ways unthinkable at other times. A man who simply wished to retain his lucrative post would today agree with Pfuel, tomorrow with his opponent, and the day after, merely to avoid responsibility or to please the Emperor, would declare that he had no opinion at all on the matter. Another who wished to gain some advantage would attract the Emperor’s attention by loudly advocating the very thing the Emperor had hinted at the day before, and would dispute and shout at the council, beating his breast and challenging those who did not agree with him to duels, thereby proving that he was prepared to sacrifice himself for the common good. A third, in the absence of opponents, between two councils would simply solicit a special gratuity for his faithful services, well knowing that at that moment people would be too busy to refuse him. A fourth while seemingly overwhelmed with work would often come accidentally under the Emperor’s eye. A fifth, to achieve his long-cherished aim of dining with the Emperor, would stubbornly insist on the correctness or falsity of some newly emerging opinion and for this object would produce arguments more or less forcible and correct.
Восьмая, самая большая группа людей, которая по своему огромному количеству относилась к другим, как 99 к 1-му, состояла из людей, не желавших ни мира, ни войны, ни наступательных движений, ни оборонительного лагеря ни при Дриссе, ни где бы то ни было, ни Барклая, ни государя, ни Пфуля, ни Бенигсена, но желающих только одного и самого существенного: наибольших для себя выгод и удовольствий. В той мутной воде перекрещивающихся и перепутывающихся интриг, которые кишели при главной квартире государя, в весьма многом можно было успеть в таком, чтò немыслимо бы было в другое время. Один, не желая только потерять своего выгодного положения, нынче соглашался с Пфулем, завтра с противником его, послезавтра утверждал, что не имеет никакого мнения об известном предмете, только для того, чтоб избежать ответственности и угодить государю. Другой, желающий приобрести выгоды, обращал на себя внимание государя, громко крича то самое, на чтó намекнул государь накануне, спорил и кричал в совете, ударяя себя в грудь и вызывая несоглашающихся на дуэль и тем показывая, что он готов быть жертвою общей пользы. Третий просто выпрашивал себе, между двух советов и в отсутствии врагов, единовременное пособие за свою верную службу, зная, что теперь некогда будет отказать ему. Четвертый нечаянно всё попадался на глаза государю, отягченный работой. Пятый, для того чтобы достигнуть давно желанной цели — обеда у государя, ожесточенно доказывал правоту или неправоту вновь выступившего мнения и для этого приводил более или менее сильные и справедливые доказательства.
All the men of this party were fishing for rubles, decorations, and promotions, and in this pursuit watched only the weathercock of imperial favor, and directly they noticed it turning in any direction, this whole drone population of the army began blowing hard that way, so that it was all the harder for the Emperor to turn it elsewhere. Amid the uncertainties of the position, with the menace of serious danger giving a peculiarly threatening character to everything, amid this vortex of intrigue, egotism, conflict of views and feelings, and the diversity of race among these people—this eighth and largest party of those preoccupied with personal interests imparted great confusion and obscurity to the common task. Whatever question arose, a swarm of these drones, without having finished their buzzing on a previous theme, flew over to the new one and by their hum drowned and obscured the voices of those who were disputing honestly.
Все люди этой партии ловили рубли, кресты, чины, и в этом ловлении следили только за направлением флюгера царской милости, и только что замечали, что флюгер обратился в одну сторону, как всё это трутневое население армии начинало дуть в ту же сторону, так что государю тем труднее было повернуть его в другую. Среди неопределенности положения, при угрожающей, серьезной опасности, придававшей всему особенно-тревожный характер, среди этого вихря интриг, самолюбий, столкновений, различных воззрений и чувств, при разноплеменности всех этих лиц, эта восьмая, самая большая партии людей, занятых личными интересами, придавала большую запутанность и смутность общему делу. Какой бы ни поднимался вопрос, а уж рой трутней этих, не оттрубив еще над прежнею темой, перелетал на новую и своим жужжанием заглушал и затемнял искренние, спорящие голоса.
From among all these parties, just at the time Prince Andrew reached the army, another, a ninth party, was being formed and was beginning to raise its voice. This was the party of the elders, reasonable men experienced and capable in state affairs, who, without sharing any of those conflicting opinions, were able to take a detached view of what was going on at the staff at headquarters and to consider means of escape from this muddle, indecision, intricacy, and weakness.
Из всех этих партий в то самое время, как князь Андрей приехал к армии, собралась еще одна девятая партия, начинавшая поднимать свой голос. Это была партия людей старых, разумных, государственно-опытных и умевших, не разделяя ни одного из противоречащих мнений, отвлеченно посмотреть на всё, чтò делалось при штабе главной квартиры, и обдумать средства к выходу из этой неопределенности, нерешительности, запутанности и слабости.
The men of this party said and thought that what was wrong resulted chiefly from the Emperor’s presence in the army with his military court and from the consequent presence there of an indefinite, conditional, and unsteady fluctuation of relations, which is in place at court but harmful in an army; that a sovereign should reign but not command the army, and that the only way out of the position would be for the Emperor and his court to leave the army; that the mere presence of the Emperor paralyzed the action of fifty thousand men required to secure his personal safety, and that the worst commander in chief, if independent, would be better than the very best one trammeled by the presence and authority of the monarch.
Люди этой партии говорили и думали, что всё дурное происходит преимущественно от присутствия государя с военным двором при армии, что в армию перенесена та неопределенная, условная и колеблющаяся шаткость отношений, которая удобна при дворе, но вредна в армии; что государю нужно царствовать, а не управлять войском, что единственный выход из этого положения есть отъезд государя с его двором из армии; что одно присутствие государя парализирует 50 тысяч войска, нужных для обеспечения его личной безопасности; что самый плохой, но независимый главнокомандующий будет лучше самого лучшего, но связанного присутствием и властью государя.
Just at the time Prince Andrew was living unoccupied at Drissa, Shishkóv, the Secretary of State and one of the chief representatives of this party, wrote a letter to the Emperor which Arakchéev and Balashëv agreed to sign. In this letter, availing himself of permission given him by the Emperor to discuss the general course of affairs, he respectfully suggested—on the plea that it was necessary for the sovereign to arouse a warlike spirit in the people of the capital—that the Emperor should leave the army.
В то самое время как князь Андрей жил без дела при Дриссе, Шишков, государственный секретарь, бывший одним из главных представителей этой партии, написал государю письмо, которое согласились подписать Балашев и Аракчеев. В письме этом, пользуясь данным ему от государя позволением рассуждать об общем ходе дел, он почтительно и под предлогом необходимости для государя воодушевить к войне народ в столице, предлагал государю оставить войско.
That arousing of the people by their sovereign and his call to them to defend their country—the very incitement which was the chief cause of Russia’s triumph in so far as it was produced by the Tsar’s personal presence in Moscow—was suggested to the Emperor, and accepted by him, as a pretext for quitting the army.
Одушевление государем народа и воззвание к нему для защиты отечества — то самое (на сколько оно произведено было личным присутствием государя в Москве) одушевление народа, которое было главною причиной торжества России, было представлено государю и принято им, как предлог для оставления армии.