From the day when Pierre, after leaving the Rostóvs’ with Natásha’s grateful look fresh in his mind, had gazed at the comet that seemed to be fixed in the sky and felt that something new was appearing on his own horizon—from that day the problem of the vanity and uselessness of all earthly things, that had incessantly tormented him, no longer presented itself. That terrible question “Why?” “Wherefore?” which had come to him amid every occupation, was now replaced, not by another question or by a reply to the former question, but by her image. When he listened to, or himself took part in, trivial conversations, when he read or heard of human baseness or folly, he was not horrified as formerly, and did not ask himself why men struggled so about these things when all is so transient and incomprehensible—but he remembered her as he had last seen her, and all his doubts vanished—not because she had answered the questions that had haunted him, but because his conception of her transferred him instantly to another, a brighter, realm of spiritual activity in which no one could be justified or guilty—a realm of beauty and love which it was worth living for. Whatever worldly baseness presented itself to him, he said to himself:
С того дня как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что-то новое, — вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он или сам вел ничтожные разговоры, читал ли он или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался как прежде: не спрашивал себя из чего хлопочут люди, когда всё так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:
“Well, supposing N. N. has swindled the country and the Tsar, and the country and the Tsar confer honors upon him, what does that matter? She smiled at me yesterday and asked me to come again, and I love her, and no one will ever know it.” And his soul felt calm and peaceful.
«Ну и пускай такой-то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», думал он.
Pierre still went into society, drank as much and led the same idle and dissipated life, because besides the hours he spent at the Rostóvs’ there were other hours he had to spend somehow, and the habits and acquaintances he had made in Moscow formed a current that bore him along irresistibly. But latterly, when more and more disquieting reports came from the seat of war and Natásha’s health began to improve and she no longer aroused in him the former feeling of careful pity, an ever-increasing restlessness, which he could not explain, took possession of him. He felt that the condition he was in could not continue long, that a catastrophe was coming which would change his whole life, and he impatiently sought everywhere for signs of that approaching catastrophe. One of his brother Masons had revealed to Pierre the following prophecy concerning Napoleon, drawn from the Revelation of St. John.
Пьер всё так же ездил в общество, так же много пил и вел ту же праздную и рассеянную жизнь, потому что кроме тех часов, которые он проводил у Ростовых, надо было проводить и остальное время, и привычки и знакомства, сделанные им в Москве, непреодолимо влекли его к той жизни, которая захватила его. Но в последнее время, когда с театра войны приходили всё более и более тревожные слухи, и когда здоровье Наташи стало поправляться, и она перестала возбуждать в нем прежнее чувство бережливой жалости, им стало овладевать более и более непонятное для него беспокойство. Он чувствовал, что то положение, в котором он находился, не могло продолжаться долго, что наступает катастрофа, долженствующая изменить всю его жизнь, и с нетерпением отыскивал во всем признаки этой приближающейся катастрофы. Пьеру было открыто одним из братьев-масонов, следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона.
In chapter 13, verse 18, of the Apocalypse, it is said: Here is wisdom. Let him that hath understanding count the number of the beast: for it is the number of a man; and his number is Six hundred threescore and six.
В Апокалипсисе, главе тринадцатой, стихе восемнадцатом сказано: «Зде мудрость есть; иже имать ум да сочтет число зверино: число бо человеческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть».
And in the fifth verse of the same chapter: And there was given unto him a mouth speaking great things and blasphemies; and power was given unto him to continue forty and two months.
И той же главы в стихе пятом: «И даны быша ему уста глаголюща велика и хульна; и дана бысть ему область творити месяц четыре-десять два».
The French alphabet, written out with the same numerical values as the Hebrew, in which the first nine letters denote units and the others tens, will have the following significance:
Французские буквы, подобно еврейскому число-изображению, по которому первыми десятью буквами означаются единицы, а прочими десятки, имеют следующее значение:
a b c d e f g h i k 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 l m n o p q r s 20 30 40 50 60 70 80 90 t u v w x y 100 110 120 130 140 150 z 160 Writing the words L’Empereur Napoléon in numbers, it appears that the sum of them is 666, and that Napoleon was therefore the beast foretold in the Apocalypse. Moreover, by applying the same system to the words quarante-deux, * which was the term allowed to the beast that “spoke great things and blasphemies,” the same number 666 was obtained; from which it followed that the limit fixed for Napoleon’s power had come in the year 1812 when the French emperor was forty-two. This prophecy pleased Pierre very much and he often asked himself what would put an end to the power of the beast, that is, of Napoleon, and tried by the same system of using letters as numbers and adding them up, to find an answer to the question that engrossed him. He wrote the words L’Empereur Alexandre, La nation russe and added up their numbers, but the sums were either more or less than 666. Once when making such calculations he wrote down his own name in French, Comte Pierre Besouhoff, but the sum of the numbers did not come right. Then he changed the spelling, substituting a z for the s and adding de and the article le, still without obtaining the desired result. Then it occurred to him: if the answer to the question were contained in his name, his nationality would also be given in the answer. So he wrote Le russe Besuhof and adding up the numbers got 671. This was only five too much, and five was represented by e, the very letter elided from the article le before the word Empereur. By omitting the e, though incorrectly, Pierre got the answer he sought. L’russe Besuhof made 666. This discovery excited him. How, or by what means, he was connected with the great event foretold in the Apocalypse he did not know, but he did not doubt that connection for a moment. His love for Natásha, Antichrist, Napoleon, the invasion, the comet, 666, L’Empereur Napoléon, and L’russe Besuhof—all this had to mature and culminate, to lift him out of that spellbound, petty sphere of Moscow habits in which he felt himself held captive and lead him to a great achievement and great happiness.
Написав по этой азбуке цифрами слова L’empereur Napoléon, выходит, что сумма этих чисел равна 666-ти, и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. Кроме того, написав по этой же азбуке слова quarante deux, т. е. предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666-ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812-м году, в котором французскому императору минуло 42 года. Предсказание это очень поразило Пьера, и он часто задавал себе вопрос о том, чтò именно положит предел власти зверя, т. е. Наполеона, и, на основании тех же изображений слов цифрами и вычислениями, старался найти ответ на занимавший его вопрос. Пьер написал в ответ на этот вопрос: L’empereur Alexandre? La nation Russe? Он счел буквы, но сумма цифр выходила гораздо больше или меньше 666-ти. Один раз, занимаясь этими вычислениями, он написал свое имя — Соmіе Pierre Besouhoff; сумма цифр тоже далеко не вышла. Он, изменив орфографию, поставил z вместо s, прибавил dе, прибавил article le и всё не получал желаемого результата. Тогда ему пришло в голову, что ежели бы ответ на искомый вопрос и заключался в его имени, то в ответе непременно была бы названа его национальность. Он написал Le Russe Besuhof и сочтя цифры, получил 671. Только 5 было лишних; 5 означает «е», то самое «е», которое было откинуто в article перед словом l'empereur. Откинув точно так же хотя и неправильно «е», Пьер получил искомый ответ l’Russe Besuhof, равное 666-ти. Открытие это взволновало его. Как, какою связью, был он соединен с тем великим событием, которое было предсказано в Апокалипсисе, он не знал; но он ни на минуту не усомнился в этой связи. Его любовь к Ростовой, Антихрист, нашествие Наполеона, комета. 666, l'empereur Napoléon и l’Russe Besuhof, все это вместе должно было созреть, разразиться и вывести его из того заколдованного, ничтожного мира московских привычек, в которых он чувствовал себя плененным, и привести его к великому подвигу и великому счастию.
On the eve of the Sunday when the special prayer was read, Pierre had promised the Rostóvs to bring them, from Count Rostopchín whom he knew well, both the appeal to the people and the news from the army. In the morning, when he went to call at Rostopchín’s he met there a courier fresh from the army, an acquaintance of his own, who often danced at Moscow balls.
Пьер накануне того воскресенья, в которое читали молитву, обещал Ростовым привезти им от графа Растопчина, с которым он был хорошо знаком, и воззвание к России, и последние известия из армии. Поутру, заехав к графу Растопчину, Пьер у него застал только что приехавшего курьера из армии. Курьер был один из знакомых Пьеру московских бальных танцоров.
“Do, please, for heaven’s sake, relieve me of something!” said the courier. “I have a sackful of letters to parents.”
— Ради Бога, не можете ли вы меня облегчить. — сказал курьер: — у меня полная сумка писем к родителям.
Among these letters was one from Nicholas Rostóv to his father. Pierre took that letter, and Rostopchín also gave him the Emperor’s appeal to Moscow, which had just been printed, the last army orders, and his own most recent bulletin. Glancing through the army orders, Pierre found in one of them, in the lists of killed, wounded, and rewarded, the name of Nicholas Rostóv, awarded a St. George’s Cross of the Fourth Class for courage shown in the Ostróvna affair, and in the same order the name of Prince Andrew Bolkónski, appointed to the command of a regiment of Chasseurs. Though he did not want to remind the Rostóvs of Bolkónski, Pierre could not refrain from making them happy by the news of their son’s having received a decoration, so he sent that printed army order and Nicholas’ letter to the Rostóvs, keeping the appeal, the bulletin, and the other orders to take with him when he went to dinner.
В числе этих писем было письмо от Николая Ростова к отцу. Пьер взял это письмо. Кроме того граф Растопчин дал Пьеру воззвание государя к Москве, только что отпечатанное, последние приказы по армии и свою последнюю афишу. Просмотрев приказы по армии, Пьер нашел в одном из них между известиями о раненых, убитых и награжденных имя Николая Ростова, награжденного Георгием 4-й степени, за оказанную храбрость в Островненском деле, и в том же приказе назначение князя Андрея Болконского командиром Егерского полка. Хотя ему и не хотелось напоминать Ростовым о Болконском, но Пьер не мог воздержаться от желания порадовать их известием о награждении сына, и оставив у себя воззвание, афишу и другие приказы, с тем, чтобы самому привезти их к обеду, к Ростовым послал печатный приказ и письмо.
His conversation with Count Rostopchín and the latter’s tone of anxious hurry, the meeting with the courier who talked casually of how badly things were going in the army, the rumors of the discovery of spies in Moscow and of a leaflet in circulation stating that Napoleon promised to be in both the Russian capitals by the autumn, and the talk of the Emperor’s being expected to arrive next day—all aroused with fresh force that feeling of agitation and expectation in Pierre which he had been conscious of ever since the appearance of the comet, and especially since the beginning of the war.
Разговор с графом Растопчиным, его тон озабоченности и поспешности, встреча с курьером, беззаботно рассказывавшим о том, как дурно идут дела в армии, слухи о найденных в Москве шпионах, о бумаге, ходящей по Москве, в которой сказано, что Наполеон до осени обещает быть в обеих русских столицах, разговор об ожидаемом на завтра приезде государя — всё это с новою силой возбуждало в Пьере то чувство волнения и ожидания, которое не оставляло его со времени появления кометы и в особенности с начала войны.
He had long been thinking of entering the army and would have done so had he not been hindered, first, by his membership of the Society of Freemasons to which he was bound by oath and which preached perpetual peace and the abolition of war, and secondly, by the fact that when he saw the great mass of Muscovites who had donned uniform and were talking patriotism, he somehow felt ashamed to take the step. But the chief reason for not carrying out his intention to enter the army lay in the vague idea that he was L’russe Besuhof who had the number of the beast, 666; that his part in the great affair of setting a limit to the power of the beast that spoke great and blasphemous things had been predestined from eternity, and that therefore he ought not to undertake anything, but wait for what was bound to come to pass.
Пьеру давно уже приходила мысль поступить в военную службу, и он бы исполнил ее, ежели бы не мешала ему во-первых, принадлежность его к тому масонскому обществу, с которым он был связан клятвой, и которое проповедывало вечный мир и уничтожение войны, и, во-вторых, то, что ему, глядя на большое количество москвичей, надевших мундиры и проповедывающих патриотизм, было почему-то совестно предпринять такой шаг. Главная же причина, по которой он не приводил в исполнение своего намерения поступить в военную службу, состояла в том неясном представлении, что он — l'Russe Besuhof, имеющий значение звериного числа 666, что его участие в великом деле положения предела власти зверю, глаголящему велика и хульна, определено предвечно, и что поэтому ему не должно предпринимать ничего, и ждать того, чтò должно совершиться.