A few intimate friends were dining with the Rostóvs that day, as usual on Sundays.
У Ростовых, как и всегда по воскресениям, обедал кое-кто из близких знакомых.
Pierre came early so as to find them alone.
Пьер приехал раньше, чтобы застать их одних.
He had grown so stout this year that he would have been abnormal had he not been so tall, so broad of limb, and so strong that he carried his bulk with evident ease.
Пьер за этот год так потолстел, что он был бы уродлив, ежели бы он не был так велик ростом, крупен членами и не был так силен, что очевидно легко носил свою толщину.
He went up the stairs, puffing and muttering something. His coachman did not even ask whether he was to wait. He knew that when his master was at the Rostóvs’ he stayed till midnight. The Rostóvs’ footman rushed eagerly forward to help him off with his cloak and take his hat and stick. Pierre, from club habit, always left both hat and stick in the anteroom.
Он, пыхтя и что-то бормоча про себя, вошел на лестницу. Кучер его уже не спрашивал, дожидаться ли. Он знал, что когда граф у Ростовых, то до 12-го часу. Лакеи Ростовых радостно бросились снимать с него плащ и принимать палку и шляпу. Пьер, по привычке клубной, и палку и шляпу оставлял в передней.
The first person he saw in the house was Natásha. Even before he saw her, while taking off his cloak, he heard her. She was practicing solfa exercises in the music room. He knew that she had not sung since her illness, and so the sound of her voice surprised and delighted him. He opened the door softly and saw her, in the lilac dress she had worn at church, walking about the room singing. She had her back to him when he opened the door, but when, turning quickly, she saw his broad, surprised face, she blushed and came rapidly up to him.
Первое лицо, которое он увидал у Ростовых, была Наташа. Еще прежде чем он увидал ее, он, снимая плащ в передней, услыхал ее. Она пела солфеджи в зале. Он знал, что она не пела со времени своей болезни, и потому звук ее голоса удивил и обрадовал его. Он тихо отворил дверь и увидал Наташу в ее лиловом платье, в котором она была у обедни, прохаживающуюся по комнате и поющую. Она шла задом к нему, когда он отворил дверь, но когда она круто повернулась и увидала его толстое, удивленное лицо, она покраснела и быстро подошла к нему.
“I want to try to sing again,” she said, adding as if by way of excuse, “it is, at least, something to do.”
— Я хочу попробовать опять петь, — сказала она. — Всё-таки это занятие, — прибавила она, как будто извиняясь.
“That’s capital!”
— И прекрасно.
“How glad I am you’ve come! I am so happy today,” she said, with the old animation Pierre had not seen in her for a long time. “You know Nicholas has received a St. George’s Cross? I am so proud of him.”
— Как я рада, что вы приехали! Я нынче так счастлива! — сказала она с тем прежним оживлением, которого уже давно не видел в ней Пьер. — Вы знаете, Nicolas получил Георгиевский крест. Я так горда за него.
“Oh yes, I sent that announcement. But I don’t want to interrupt you,” he added, and was about to go to the drawing room.
— Как же, я прислал приказ. Ну, я вам не хочу мешать, — прибавил он, и хотел пройти в гостиную.
Natásha stopped him.
Наташа остановила его.
“Count, is it wrong of me to sing?” she said blushing, and fixing her eyes inquiringly on him.
— Граф! что это дурно, что я пою? — сказала она, покраснев, но, не спуская глаз, вопросительно глядя на Пьера.
“No... Why should it be? On the contrary... But why do you ask me?”
— Нет... Отчего же? Напротив... Но отчего вы меня спрашиваете?
“I don’t know myself,” Natásha answered quickly, “but I should not like to do anything you disapproved of. I believe in you completely. You don’t know how important you are to me, how much you’ve done for me....” She spoke rapidly and did not notice how Pierre flushed at her words. “I saw in that same army order that he, Bolkónski” (she whispered the name hastily), “is in Russia, and in the army again. What do you think?”—she was speaking hurriedly, evidently afraid her strength might fail her—“Will he ever forgive me? Will he not always have a bitter feeling toward me? What do you think? What do you think?”
— Я сама не знаю, — быстро отвечала Наташа, но я ничего бы не хотела сделать, чтò бы вам не нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меня важны и как вы много для меня сделали!... — Она говорила быстро и не замечая того, как Пьер покраснел при этих словах. — Я видела в том же приказе он, Болконский (быстро шопотом проговорила она это слово), — он в России и опять служит. Как вы думаете, — сказала она быстро, видимо торопясь говорить, потому что она боялась за свои силы, — простит он меня когда-нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы думаете? Как вы думаете?
“I think...” Pierre replied, “that he has nothing to forgive.... If I were in his place...” By association of ideas, Pierre was at once carried back to the day when, trying to comfort her, he had said that if he were not himself but the best man in the world and free, he would ask on his knees for her hand; and the same feeling of pity, tenderness, and love took possession of him and the same words rose to his lips. But she did not give him time to say them.
— Я думаю... — сказал Пьер. — Ему нечего прощать... Ежели бы я был на его месте... — По связи воспоминаний, Пьер мгновенно перенесся воображением к тому времени, когда он, утешая ее, сказал ей, что ежели бы он был не он, а лучший человек в мире и свободен, то он на коленях просил бы ее руки, и то же чувство жалости, нежности, любви охватило его, и те же слова были у него на устах. Но она не дала ему времени сказать их.
“Yes, you... you...” she said, uttering the word you rapturously—“that’s a different thing. I know no one kinder, more generous, or better than you; nobody could be! Had you not been there then, and now too, I don’t know what would have become of me, because...” Tears suddenly rose in her eyes, she turned away, lifted her music before her eyes, began singing again, and again began walking up and down the room.
— Да вы — вы, — сказала она, с восторгом произнося это слово вы, — другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, чтò бы было со мною, потому что... — Слезы вдруг полились ей в глаза; она повернулась,, подняла ноты к глазам, запела и пошла опять ходить по зале.
Just then Pétya came running in from the drawing room.
В это же время из гостиной выбежал Петя.
Pétya was now a handsome rosy lad of fifteen with full red lips and resembled Natásha. He was preparing to enter the university, but he and his friend Obolénski had lately, in secret, agreed to join the hussars.
Петя был теперь красивый, румяный, пятнадцатилетний мальчик с толстыми, красными губами, похожий на Наташу. Он готовился в университет, но в последнее время, с товарищем своим Оболенским, тайно решил, что пойдет в гусары.
Pétya had come rushing out to talk to his namesake about this affair. He had asked Pierre to find out whether he would be accepted in the hussars.
Петя выскочил к своему тезке, чтобы переговорить о деле. Он просил его узнать, примут ли его в гусары.
Pierre walked up and down the drawing room, not listening to what Pétya was saying.
Пьер шел по гостиной, не слушая Петю.
Pétya pulled him by the arm to attract his attention.
Петя дернул его за руку, чтоб обратить на себя его вниманье.
“Well, what about my plan? Peter Kirílych, for heaven’s sake! You are my only hope,” said Pétya.
— Ну что мое дело, Петр Кирилыч, ради Бога! Одна надежда на вас, — говорил Петя.
“Oh yes, your plan. To join the hussars? I’ll mention it, I’ll bring it all up today.”
— Ах да, твое дело. В гусары-то? Скажу, скажу. Нынче скажу всё.
“Well, mon cher, have you got the manifesto?” asked the old count. “The countess has been to Mass at the Razumóvskis’ and heard the new prayer. She says it’s very fine.”
— Ну чтό, mоn cher, ну чтό достали манифест? — спросил старый граф. — А графинюшка была у обедни у Разумовских, молитву новую слышала. Очень хорошая, говорит.
“Yes, I’ve got it,” said Pierre. “The Emperor is to be here tomorrow... there’s to be an Extraordinary Meeting of the nobility, and they are talking of a levy of ten men per thousand. Oh yes, let me congratulate you!”
— Достал, — отвечал Пьер. — Завтра государь будет... Необычайное дворянское собрание и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.
“Yes, yes, thank God! Well, and what news from the army?”
— Да, да, слава Богу. Ну, а из армии чтό?
“We are again retreating. They say we’re already near Smolénsk,” replied Pierre.
— Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят, — отвечал Пьер.
“O Lord, O Lord!” exclaimed the count. “Where is the manifesto?”
— Боже мой, Боже мой! — сказал граф. — Где же манифест?
“The Emperor’s appeal? Oh yes!” Pierre began feeling in his pockets for the papers, but could not find them. Still slapping his pockets, he kissed the hand of the countess who entered the room and glanced uneasily around, evidently expecting Natásha, who had left off singing but had not yet come into the drawing room.
— Воззвание! Ах, да! — Пьер стал в карманах искать бумаг и не мог найти их. Продолжая охлопывать карманы, он поцеловал руку у вошедшей графини и беспокойно оглядывался, очевидно ожидая Наташу, которая не пела больше, но и не приходила в гостиную.
“On my word, I don’t know what I’ve done with it,” he said.
— Ей богу, не знаю, куда я его дел, — сказал он.
“There he is, always losing everything!” remarked the countess. Natásha entered with a softened and agitated expression of face and sat down looking silently at Pierre. As soon as she entered, Pierre’s features, which had been gloomy, suddenly lighted up, and while still searching for the papers he glanced at her several times.
— Ну уж вечно растеряет всё, — сказала графиня. Наташа вошла с размягченным, взволнованным лицом и села, молча глядя на Пьера. Как только она вошла в комнату, лицо Пьера, до этого пасмурное, просияло, и он, продолжая отыскивать бумаги, несколько раз взглядывал на нее.
“No, really! I’ll drive home, I must have left them there. I’ll certainly...”
— Ей Богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно...
“But you’ll be late for dinner.”
— Ну, к обеду опоздаете.
“Oh! And my coachman has gone.” But Sónya, who had gone to look for the papers in the anteroom, had found them in Pierre’s hat, where he had carefully tucked them under the lining. Pierre was about to begin reading.
— Ах, и кучер уехал. — Но Соня, пошедшая в переднюю искать бумаги, нашла их в шляпе Пьера, куда он их старательно заложил за подкладку. Пьер было хотел читать.
“No, after dinner,” said the old count, evidently expecting much enjoyment from that reading.
— Нет, после обеда, — сказал старый граф, видимо в этом чтении предвидевший большое удовольствие.
At dinner, at which champagne was drunk to the health of the new chevalier of St. George, Shinshín told them the town news, of the illness of the old Georgian princess, of Métivier’s disappearance from Moscow, and of how some German fellow had been brought to Rostopchín and accused of being a French “spyer” (so Count Rostopchín had told the story), and how Rostopchín let him go and assured the people that he was “not a spire at all, but only an old German ruin.”
За обедом, за которым пили шампанское за здоровье нового георгиевского кавалера, Шиншин рассказывал городские новости о болезни старой грузинской княгини, о том, что Метивье исчез из Москвы, и о том, что к Растопчину привели какого-то немца и объявили ему, что это шампиньон (так рассказывал сам граф Растопчин), и как граф Растопчин велел шампиньона отпустить, сказав народу, что это не шампиньон, а просто старый гриб немец.
“People are being arrested...” said the count. “I’ve told the countess she should not speak French so much. It’s not the time for it now.”
— Хватают, хватают, — сказал граф, — я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила по-французcки. Теперь не время.
“And have you heard?” Shinshín asked. “Prince Golítsyn has engaged a master to teach him Russian. It is becoming dangerous to speak French in the streets.”
— А слышали? — сказал Шиншин. — Князь Голицын русского учителя взял, — по-русски учится — il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues.
“And how about you, Count Peter Kirílych? If they call up the militia, you too will have to mount a horse,” remarked the old count, addressing Pierre.
— Ну чтό ж, граф Петр Кирилыч, как ополченье-то собирать будут, и вам придется на коня? — сказал старый граф, обращаясь к Пьеру.
Pierre had been silent and preoccupied all through dinner, seeming not to grasp what was said. He looked at the count.
Пьер был молчалив и задумчив во всё время этого обеда. Он, как бы не понимая, посмотрел на графа при этом обращении.
“Oh yes, the war,” he said. “No! What sort of warrior should I make? And yet everything is so strange, so strange! I can’t make it out. I don’t know, I am very far from having military tastes, but in these times no one can answer for himself.”
— Да, да, на войну, — сказал он, — нет! Какой я воин! — А впрочем всё так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.
After dinner the count settled himself comfortably in an easy chair and with a serious face asked Sónya, who was considered an excellent reader, to read the appeal.
После обеда граф уселся покойно в кресло и с серьезным лицом попросил Соню, славившуюся мастерством чтения, читать.
“To Moscow, our ancient Capital!
«Первопрестольной столице нашей Москве.
“The enemy has entered the borders of Russia with immense forces. He comes to despoil our beloved country.” Sónya read painstakingly in her high-pitched voice. The count listened with closed eyes, heaving abrupt sighs at certain passages.
«Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любезное наше отечество», старательно читала Соня своим тоненьким голоском. Граф, закрыв глаза, слушал, порывисто вздыхая в некоторых местах.
Natásha sat erect, gazing with a searching look now at her father and now at Pierre.
Наташа сидела, вытянувшись, испытующе и прямо глядя то на отца, то на Пьера.
Pierre felt her eyes on him and tried not to look round. The countess shook her head disapprovingly and angrily at every solemn expression in the manifesto. In all these words she saw only that the danger threatening her son would not soon be over. Shinshín, with a sarcastic smile on his lips, was evidently preparing to make fun of anything that gave him the opportunity: Sónya’s reading, any remark of the count’s, or even the manifesto itself should no better pretext present itself.
Пьер чувствовал на себе ее взгляд и старался не оглядываться. Графиня неодобрительно и сердито покачивала головой против каждого торжественного выражения манифеста. Она во всех этих словах видела только то, что опасности, угрожающие ее сыну, еще не скоро прекратятся. Шиншин, сложив рот в насмешливую улыбку, очевидно приготовился насмехаться над тем, чтò первое представится для насмешки: над чтением Сони, над тем, чтò скажет граф, даже над самым воззванием, ежели не представится лучше предлога.
After reading about the dangers that threatened Russia, the hopes the Emperor placed on Moscow and especially on its illustrious nobility, Sónya, with a quiver in her voice due chiefly to the attention that was being paid to her, read the last words: “We ourselves will not delay to appear among our people in that Capital and in other parts of our realm for consultation, and for the direction of all our levies, both those now barring the enemy’s path and those freshly formed to defeat him wherever he may appear. May the ruin he hopes to bring upon us recoil on his own head, and may Europe delivered from bondage glorify the name of Russia!”
Прочтя об опасностях, угрожающих России, о надеждах, возлагаемых государем на Москву, и в особенности на знаменитое дворянство, Соня с дрожанием голоса, происходившим преимущественно от внимания, с которым ее слушали, прочла последние слова: «Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!»
“Yes, that’s it!” cried the count, opening his moist eyes and sniffing repeatedly, as if a strong vinaigrette had been held to his nose; and he added, “Let the Emperor but say the word and we’ll sacrifice everything and begrudge nothing.”
— Вот это так! — вскрикнул граф, открывая мокрые глаза и несколько раз прерываясь от сопенья, как будто к носу ему подносили стклянку с крепкою уксусною солью. — Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего не пожалеем.
Before Shinshín had time to utter the joke he was ready to make on the count’s patriotism, Natásha jumped up from her place and ran to her father.
Шиншин еще не успел сказать приготовленную им шутку на патриотизм графа, как Наташа вскочила с своего места и подбежала к отцу.
“What a darling our Papa is!” she cried, kissing him, and she again looked at Pierre with the unconscious coquetry that had returned to her with her better spirits. “There! Here’s a patriot for you!” said Shinshín.
— Чтό за прелесть, этот папа! — проговорила она, целуя его, и она опять взглянула на Пьера с тем бессознательным кокетством, которое вернулось к ней вместе с ее оживлением. — Вот так патриотка! — сказал Шиншин.
“Not a patriot at all, but simply...” Natásha replied in an injured tone. “Everything seems funny to you, but this isn’t at all a joke....”
— Совсем не патриотка, а просто... — обиженно отвечала Наташа. — Вам всё смешно, а это совсем не шутка...
“A joke indeed!” put in the count. “Let him but say the word and we’ll all go.... We’re not Germans!”
— Какие шутки! — повторил граф. — Только скажи он слово, мы все пойдем... Мы не немцы какие-нибудь...
“But did you notice, it says, ‘for consultation’?” said Pierre.
— А заметили вы, — сказал Пьер, что сказано: «для совещания».
“Never mind what it’s for....”
— Ну уж там для чего бы ни было...
At this moment, Pétya, to whom nobody was paying any attention, came up to his father with a very flushed face and said in his breaking voice that was now deep and now shrill:
В это время Петя, на которого никто не обращал внимания, подошел к отцу и, весь красный, ломающимся, то грубым, то тонким голосом, сказал:
“Well, Papa, I tell you definitely, and Mamma too, it’s as you please, but I say definitely that you must let me enter the army, because I can’t... that’s all....”
— Ну теперь, папенька, я решительно скажу — и маменька тоже, как хотите — я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу... вот и всё...
The countess, in dismay, looked up to heaven, clasped her hands, and turned angrily to her husband.
Графиня с ужасом подняла глаза к небу, всплеснула руками и сердито обратилась к мужу:
“That comes of your talking!” said she.
— Вот и договорился! — сказала она.
But the count had already recovered from his excitement.
Но граф в ту же минуту оправился от волнения.
“Come, come!” said he. “Here’s a fine warrior! No! Nonsense! You must study.”
— Ну, ну, — сказал он. — Вот воин еще! Глупости-то оставь: учиться надо.
“It’s not nonsense, Papa. Fédya Obolénski is younger than I, and he’s going too. Besides, all the same I can’t study now when...” Pétya stopped short, flushed till he perspired, but still got out the words, “when our Fatherland is in danger.”
— Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, всё равно, я ничему не могу учиться теперь, когда... — Петя остановился, покраснел до поту и проговорил-таки: — когда отечество в опасности.
“That’ll do, that’ll do—nonsense....”
— Полно, полно, глупости...
“But you said yourself that we would sacrifice everything.”
— Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
“Pétya! Be quiet, I tell you!” cried the count, with a glance at his wife, who had turned pale and was staring fixedly at her son.
— Петя! Я тебе говорю, замолчи, — крикнул граф, оглядываясь на жену, которая, побледнев, смотрела остановившимися глазами на меньшого сына.
“And I tell you—Peter Kirílych here will also tell you...” “Nonsense, I tell you. Your mother’s milk has hardly dried on your lips and you want to go into the army! There, there, I tell you,” and the count moved to go out of the room, taking the papers, probably to reread them in his study before having a nap.
— А я вам говорю. Вот и Петр Кириллович скажет... — Я тебе говорю — вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю, — и граф, взяв с собой бумаги, вероятно чтоб еще раз прочесть в кабинете перед отдыхом, пошел из комнаты.
“Well, Peter Kirílych, let’s go and have a smoke,” he said.
— Петр Кириллович, чтό ж, пойдем покурить...
Pierre was agitated and undecided. Natásha’s unwontedly brilliant eyes, continually glancing at him with a more than cordial look, had reduced him to this condition.
Пьер находился в смущении и нерешительности. Непривычно-блестящие и оживленные глаза Наташи беспрестанно, больше чем ласково обращавшиеся на него, привели его в это состояние.
“No, I think I’ll go home.”
— Нет, я, кажется, домой поеду...
“Home? Why, you meant to spend the evening with us.... You don’t often come nowadays as it is, and this girl of mine,” said the count good-naturedly, pointing to Natásha, “only brightens up when you’re here.”
— Как домой, да вы вечер у нас хотели... И то редко стали бывать. А эта моя... — сказал добродушно граф, указывая на Наташу, — только при вас и весела...
“Yes, I had forgotten... I really must go home... business...” said Pierre hurriedly.
— Да, я забыл... Мне непременно надо домой... Дела... — поспешно сказал Пьер.
“Well, then, au revoir!” said the count, and went out of the room.
— Ну так до свидания, — сказал граф, совсем уходя из комнаты.
“Why are you going? Why are you upset?” asked Natásha, and she looked challengingly into Pierre’s eyes.
— Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?... — спросила Пьера Наташа, вызывающе глядя ему в глаза.
“Because I love you!” was what he wanted to say, but he did not say it, and only blushed till the tears came, and lowered his eyes.
«Оттого, что я тебя люблю!» хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.
“Because it is better for me to come less often... because... No, simply I have business....” “Why? No, tell me!” Natásha began resolutely and suddenly stopped. They looked at each other with dismayed and embarrassed faces. He tried to smile but could not: his smile expressed suffering, and he silently kissed her hand and went out.
— Оттого, что мне лучше реже бывать у вас... Оттого... нет, просто у меня дела... — Отчего? нет, скажите, — решительно начала было Наташа и вдруг замолчала. Они оба испуганно и смущенно смотрели друг на друга. Он попытался усмехнуться, но не мог: улыбка его выразила страдание, и он молча поцеловал ее руку и вышел.
Pierre made up his mind not to go to the Rostóvs’ any more.
Пьер решил сам с собою не бывать больше у Ростовых.