There was now no one in the reception room except Prince Vasíli and the eldest princess, who were sitting under the portrait of Catherine the Great and talking eagerly. As soon as they saw Pierre and his companion they became silent, and Pierre thought he saw the princess hide something as she whispered:
В приемной никого уже не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили. Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала, как показалось Пьеру, и прошептала:
“I can’t bear the sight of that woman.”
— Не могу видеть эту женщину.
“Catiche has had tea served in the small drawing room,” said Prince Vasíli to Anna Mikháylovna. “Go and take something, my poor Anna Mikháylovna, or you will not hold out.”
— Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — сказал князь Василий Анне Михайловне. — Allez, ma pauvre Анна Михайловна, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas.
To Pierre he said nothing, merely giving his arm a sympathetic squeeze below the shoulder. Pierre went with Anna Mikháylovna into the small drawing room.
Пьеру он ничего не сказал, только пожал с чувством его руку пониже плеча. Пьер с Анной Михайловной прошли в petit salon.
“There is nothing so refreshing after a sleepless night as a cup of this delicious Russian tea,” Lorrain was saying with an air of restrained animation as he stood sipping tea from a delicate Chinese handleless cup before a table on which tea and a cold supper were laid in the small circular room. Around the table all who were at Count Bezúkhov’s house that night had gathered to fortify themselves. Pierre well remembered this small circular drawing room with its mirrors and little tables. During balls given at the house Pierre, who did not know how to dance, had liked sitting in this room to watch the ladies who, as they passed through in their ball dresses with diamonds and pearls on their bare shoulders, looked at themselves in the brilliantly lighted mirrors which repeated their reflections several times. Now this same room was dimly lighted by two candles. On one small table tea things and supper dishes stood in disorder, and in the middle of the night a motley throng of people sat there, not merrymaking, but somberly whispering, and betraying by every word and movement that they none of them forgot what was happening and what was about to happen in the bedroom. Pierre did not eat anything though he would very much have liked to. He looked inquiringly at his monitress and saw that she was again going on tiptoe to the reception room where they had left Prince Vasíli and the eldest princess. Pierre concluded that this also was essential, and after a short interval followed her. Anna Mikháylovna was standing beside the princess, and they were both speaking in excited whispers.
— Il n’y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, — говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин. Около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухова. Пьер хорошо помнил эту маленькую круглую гостиную, с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов в доме графа, Пьер, не умевший танцовать, любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, бриллиантах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения. Теперь та же комната была едва освещена двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шопотом переговариваясь, сидели в ней, каждым движением, каждым словом показывая, что никто не забывает того, чтó делается теперь и имеет еще совершиться в спальне. Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось. Он оглянулся вопросительно на свою руководительницу и увидел, что она на цыпочках выходила опять в приемную, где остался князь Василий с старшею княжной. Пьер полагал, что и это было так нужно, и, помедлив немного, пошел за ней. Анна Михайловна стояла подле княжны, и обе они в одно время говорили взволнованным шопотом:
“Permit me, Princess, to know what is necessary and what is not necessary,” said the younger of the two speakers, evidently in the same state of excitement as when she had slammed the door of her room.
— Позвольте мне, княгиня, знать, чтó нужно и чтó ненужно, — говорила княжна, видимо, находясь в том же взволнованном состоянии, в каком она была в то время, как захлопывала дверь своей комнаты.
“But, my dear princess,” answered Anna Mikháylovna blandly but impressively, blocking the way to the bedroom and preventing the other from passing, “won’t this be too much for poor Uncle at a moment when he needs repose? Worldly conversation at a moment when his soul is already prepared...”
— Но, милая княжна, — кротко и убедительно говорила Анна Михайловна, заступая дорогу от спальни и не пуская княжну, — не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена...
Prince Vasíli was seated in an easy chair in his familiar attitude, with one leg crossed high above the other. His cheeks, which were so flabby that they looked heavier below, were twitching violently; but he wore the air of a man little concerned in what the two ladies were saying.
Князь Василий сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали и, опустившись, казались толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух дам.
“Come, my dear Anna Mikháylovna, let Catiche do as she pleases. You know how fond the count is of her.”
— Voyons, ma bonne Анна Михайловна, laissez faire Саtiche. Вы знаете, как граф ее любит.
“I don’t even know what is in this paper,” said the younger of the two ladies, addressing Prince Vasíli and pointing to an inlaid portfolio she held in her hand. “All I know is that his real will is in his writing table, and this is a paper he has forgotten....”
— Я и не знаю, чтó в этой бумаге, — говорила княжна, обращаясь к князю Василью и указывая на мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у него в бюро, а это забытая бумага...
She tried to pass Anna Mikháylovna, but the latter sprang so as to bar her path.
Она хотела обойти Анну Михайловну, но Анна Михайловна, подпрыгнув, опять загородила ей дорогу.
“I know, my dear, kind princess,” said Anna Mikháylovna, seizing the portfolio so firmly that it was plain she would not let go easily. “Dear princess, I beg and implore you, have some pity on him! Je vous en conjure...”
— Я знаю, милая, добрая княжна, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель и так крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княжна, я вас прошу, я вас умоляю, пожалейте его. Je vous en conjure...
The princess did not reply. Their efforts in the struggle for the portfolio were the only sounds audible, but it was evident that if the princess did speak, her words would not be flattering to Anna Mikháylovna. Though the latter held on tenaciously, her voice lost none of its honeyed firmness and softness.
Княжна молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что ежели она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко, но, несмотря на то, голос ее удерживал всю свою сладкую тягучесть и мягкость.
“Pierre, my dear, come here. I think he will not be out of place in a family consultation; is it not so, Prince?”
— Пьер, подойдите сюда, мой друг. Я думаю, что он не лишний в родственном совете: не правда ли, князь?
“Why don’t you speak, cousin?” suddenly shrieked the princess so loud that those in the drawing room heard her and were startled. “Why do you remain silent when heaven knows who permits herself to interfere, making a scene on the very threshold of a dying man’s room? Intriguer!” she hissed viciously, and tugged with all her might at the portfolio. But Anna Mikháylovna went forward a step or two to keep her hold on the portfolio, and changed her grip.
— Что же вы молчите, mon cousin? — вдруг вскрикнула княжна так громко, что в гостиной услыхали и испугались ее голоса. — Что вы молчите, когда здесь Бог знает кто позволяет себе вмешиваться и делать сцены на пороге комнаты умирающего? Интриганка! — прошептала она злобно и дернула портфель изо всей силы, но Анна Михайловна сделала несколько шагов, чтобы не отстать от портфеля, и перехватила руку.
Prince Vasíli rose. “Oh!” said he with reproach and surprise, “this is absurd! Come, let go I tell you.”
— Oh! — сказал князь Василий укоризненно и удивленно. Он встал. — C’est ridicule. Voyons, пустите. Я вам говорю.
The princess let go.
Княжна пустила.
But Anna Mikháylovna did not obey him.
Анна Михайловна не послушалась его.
“Let go, I tell you! I will take the responsibility. I myself will go and ask him, I!... does that satisfy you?”
— Пустите, я вам говорю. Я беру всё на себя. Я пойду и спрошу его. Я... довольно вам этого.
“But, Prince,” said Anna Mikháylovna, “after such a solemn sacrament, allow him a moment’s peace! Here, Pierre, tell them your opinion,” said she, turning to the young man who, having come quite close, was gazing with astonishment at the angry face of the princess which had lost all dignity, and at the twitching cheeks of Prince Vasíli.
— Mais, mon prince, говорила Анна Михайловна, — после такого великого таинства дайте ему минуту покоя. Вот, Пьер, скажите ваше мнение, — обратилась она к молодому человеку, который, вплоть подойдя к ним, удивленно смотрел на озлобленное, потерявшее всё приличие лицо княжны и на перепрыгивающие щеки князя Василия.
“Remember that you will answer for the consequences,” said Prince Vasíli severely. “You don’t know what you are doing.”
— Помните, что вы будете отвечать за все последствия, — строго сказал князь Василий, — вы не знаете, что вы делаете.
“Vile woman!” shouted the princess, darting unexpectedly at Anna Mikháylovna and snatching the portfolio from her.
— Мерзкая женщина! — вскрикнула княжна, неожиданно бросаясь на Анну Михайловну и вырывая портфель.
Prince Vasíli bent his head and spread out his hands.
Князь Василий опустил голову и развел руками.
At this moment that terrible door, which Pierre had watched so long and which had always opened so quietly, burst noisily open and banged against the wall, and the second of the three sisters rushed out wringing her hands.
В эту минуту дверь, та страшная дверь, на которую так долго смотрел Пьер и которая так тихо отворялась, быстро, с шумом откинулась, стукнув об стену, и средняя княжна выбежала оттуда и всплеснула руками.
“What are you doing!” she cried vehemently. “He is dying and you leave me alone with him!”
— Чтò вы делаете! — отчаянно проговорила она. — Il s’en va et vous me laissez seule.
Her sister dropped the portfolio. Anna Mikháylovna, stooping, quickly caught up the object of contention and ran into the bedroom. The eldest princess and Prince Vasíli, recovering themselves, followed her. A few minutes later the eldest sister came out with a pale hard face, again biting her underlip. At sight of Pierre her expression showed an irrepressible hatred.
Старшая княжна выронила портфель. Анна Михайловна быстро нагнулась и, подхватив спорную вещь, побежала в спальню. Старшая княжна и князь Василий, опомнившись, пошли за ней. Через несколько минут первая вышла оттуда старшая княжна с бледным и сухим лицом и прикушенною нижнею губой. При виде Пьера лицо ее выразило неудержимую злобу.
“Yes, now you may be glad!” said she; “this is what you have been waiting for.” And bursting into tears she hid her face in her handkerchief and rushed from the room.
— Да, радуйтесь теперь, — сказала она, — вы этого ждали. И, зарыдав, она закрыла лицо платком и выбежала из комнаты.
Prince Vasíli came next. He staggered to the sofa on which Pierre was sitting and dropped onto it, covering his face with his hand. Pierre noticed that he was pale and that his jaw quivered and shook as if in an ague.
За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи.
“Ah, my friend!” said he, taking Pierre by the elbow; and there was in his voice a sincerity and weakness Pierre had never observed in it before. “How often we sin, how much we deceive, and all for what? I am near sixty, dear friend... I too... All will end in death, all! Death is awful...” and he burst into tears.
— Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.
Anna Mikháylovna came out last. She approached Pierre with slow, quiet steps.
Анна Михайловна вышла последняя. Она подошла к Пьеру тихими, медленными шагами.
“Pierre!” she said.
— Пьер!... — сказала она.
Pierre gave her an inquiring look. She kissed the young man on his forehead, wetting him with her tears. Then after a pause she said:
Пьер вопросительно смотрел на нее. Она поцеловала в лоб молодого человека, увлажая его слезами. Она помолчала.
“He is no more....”
— Il n’est plus...
Pierre looked at her over his spectacles.
Пьер смотрел на нее через очки.
“Come, I will go with you. Try to weep, nothing gives such relief as tears.”
— Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes.
She led him into the dark drawing room and Pierre was glad no one could see his face. Anna Mikháylovna left him, and when she returned he was fast asleep with his head on his arm.
Она провела его в темную гостиную, и Пьер рад был, что никто там не видел его лица. Анна Михайловна ушла от него, и когда она вернулась, он, подложив под голову руку, спал крепким сном.
In the morning Anna Mikháylovna said to Pierre:
На другое утро Анна Михайловна говорила Пьеру:
“Yes, my dear, this is a great loss for us all, not to speak of you. But God will support you: you are young, and are now, I hope, in command of an immense fortune. The will has not yet been opened. I know you well enough to be sure that this will not turn your head, but it imposes duties on you, and you must be a man.”
— Oui, mon cher, c’est une grande perte pour nous tous. Je ne parle pas de vous. Mais Dieu vous soutiendra, vous êtes jeune et vous voilà à la tête d’une immense fortune, je l’espère. Le testament n’a pas été encore ouvert. Je vous connais assez pour savoir que cela ne vous tournera pas la tête, mais cela vous impose des devoirs, et il faut être homme.
Pierre was silent.
Пьер молчал.
“Perhaps later on I may tell you, my dear boy, that if I had not been there, God only knows what would have happened! You know, Uncle promised me only the day before yesterday not to forget Borís. But he had no time. I hope, my dear friend, you will carry out your father’s wish?”
— Peut-être plus tard je vous dirai, mon cher, que si je n’avais pas été là, Dieu sait ce qui serait arrivé. Vous savez, mon oncle avant-hier encore me promettait de ne pas oublier Boris. Mais il n’a pas eu le temps. J’espère, mon cher ami, que vous remplirez le désir de votre père.
Pierre understood nothing of all this and coloring shyly looked in silence at Princess Anna Mikháylovna. After her talk with Pierre, Anna Mikháylovna returned to the Rostóvs’ and went to bed. On waking in the morning she told the Rostóvs and all her acquaintances the details of Count Bezúkhov’s death. She said the count had died as she would herself wish to die, that his end was not only touching but edifying. As to the last meeting between father and son, it was so touching that she could not think of it without tears, and did not know which had behaved better during those awful moments—the father who so remembered everything and everybody at last and had spoken such pathetic words to the son, or Pierre, whom it had been pitiful to see, so stricken was he with grief, though he tried hard to hide it in order not to sadden his dying father. “It is painful, but it does one good. It uplifts the soul to see such men as the old count and his worthy son,” said she. Of the behavior of the eldest princess and Prince Vasíli she spoke disapprovingly, but in whispers and as a great secret.
Пьер, ничего не понимал и молча, застенчиво краснея, смотрел на княгиню Анну Михайловну. Переговорив с Пьером, Анна Михайловна уехала к Ростовым и легла спать. Проснувшись утром, она рассказывала Ростовым и всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Она говорила, что граф умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез, и что она не знает, — кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так всё и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца. «С’est pénible, mais cela fait du bien; ça élève l’âme de voir des hommes, comme le vieux comte et son digne fils», говорила она. О поступках княжны и князя Василья она, не одобряя их, тоже рассказывала, но под большим секретом и шопотом.