At Bald Hills, Prince Nicholas Andréevich Bolkónski’s estate, the arrival of young Prince Andrew and his wife was daily expected, but this expectation did not upset the regular routine of life in the old prince’s household. General in Chief Prince Nicholas Andréevich (nicknamed in society, “the King of Prussia”) ever since the Emperor Paul had exiled him to his country estate had lived there continuously with his daughter, Princess Mary, and her companion, Mademoiselle Bourienne. Though in the new reign he was free to return to the capitals, he still continued to live in the country, remarking that anyone who wanted to see him could come the hundred miles from Moscow to Bald Hills, while he himself needed no one and nothing. He used to say that there are only two sources of human vice—idleness and superstition, and only two virtues—activity and intelligence. He himself undertook his daughter’s education, and to develop these two cardinal virtues in her gave her lessons in algebra and geometry till she was twenty, and arranged her life so that her whole time was occupied. He was himself always occupied: writing his memoirs, solving problems in higher mathematics, turning snuffboxes on a lathe, working in the garden, or superintending the building that was always going on at his estate. As regularity is a prime condition facilitating activity, regularity in his household was carried to the highest point of exactitude. He always came to table under precisely the same conditions, and not only at the same hour but at the same minute. With those about him, from his daughter to his serfs, the prince was sharp and invariably exacting, so that without being a hardhearted man he inspired such fear and respect as few hardhearted men would have aroused. Although he was in retirement and had now no influence in political affairs, every high official appointed to the province in which the prince’s estate lay considered it his duty to visit him and waited in the lofty antechamber just as the architect, gardener, or Princess Mary did, till the prince appeared punctually to the appointed hour. Everyone sitting in this antechamber experienced the same feeling of respect and even fear when the enormously high study door opened and showed the figure of a rather small old man, with powdered wig, small withered hands, and bushy gray eyebrows which, when he frowned, sometimes hid the gleam of his shrewd, youthfully glittering eyes.
В Лысых Горах, имении князя Николая Андреевича Болконского, ожидали с каждым днем приезда молодого князя Андрея с княгиней; но ожидание не нарушило стройного порядка, по которому шла жизнь в доме старого князя. Генерал-аншеф князь Николай Андреевич, по прозванью в обществе le roi de Prusse, с того времени, как при Павле был сослан в деревню, жил безвыездно в своих Лысых Горах с дочерью, княжною Марьей, и при ней компаньонкой, m-lle Bourienne. И в новое царствование, хотя ему и был разрешен въезд в столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря, что ежели кому его нужно, то тот и от Москвы полтораста верст доедет до Лысых Гор, а что ему никого и ничего не нужно. Он говорил, что есть только два источника людских пороков: праздность и суеверие, и что есть только две добродетели: деятельность и ум. Он сам занимался воспитанием своей дочери и, чтобы развить в ней обе главные добродетели, давал ей уроки алгебры и геометрии и распределял всю ее жизнь в беспрерывных занятиях. Сам он постоянно был занят то писанием своих мемуаров, то выкладками из высшей математики, то точением табакерок на станке, то работой в саду и наблюдением над постройками, которые не прекращались в его имении. Так как главное условие для деятельности есть порядок, то и порядок в его образе жизни был доведен до последней степени точности. Его выходы к столу совершались при одних и тех же неизменных условиях, и не только в один и тот же час, но и минуту. С людьми, окружавшими его, от дочери до слуг, князь был резок и неизменно-требователен, и потому, не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность, каких не легко мог бы добиться самый жестокий человек. Несмотря на то, что он был в отставке и не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник той губернии, где было имение князя, считал своим долгом являться к нему и точно так же, как архитектор, садовник или княжна Марья, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской. И каждый в этой официантской испытывал то же чувство почтительности и даже страха, в то время как отворялась громадно-высокая дверь кабинета и показывалась в напудренном парике невысокая фигурка старика, с маленькими сухими ручками и серыми висячими бровями, иногда, как он насупливался, застилавшими блеск умных и молодых блестящих глаз.
On the morning of the day that the young couple were to arrive, Princess Mary entered the antechamber as usual at the time appointed for the morning greeting, crossing herself with trepidation and repeating a silent prayer. Every morning she came in like that, and every morning prayed that the daily interview might pass off well.
В день приезда молодых, утром, по обыкновению, княжна Марья в урочный час входила для утреннего приветствия в официантскую и со страхом крестилась и читала внутренно молитву. Каждый день она входила и каждый день молилась о том, чтоб это ежедневное свидание сошло благополучно.
An old powdered manservant who was sitting in the antechamber rose quietly and said in a whisper: “Please walk in.”
Сидевший в официантской пудреный старик-слуга тихим движением встал и шопотом доложил: «Пожалуйте».
Through the door came the regular hum of a lathe. The princess timidly opened the door which moved noiselessly and easily. She paused at the entrance. The prince was working at the lathe and after glancing round continued his work.
Из-за двери слышались равномерные звуки станка. Княжна робко потянула зa легко и плавно отворяющуюся дверь и остановилась у входа. Князь работал за станком и, оглянувшись, продолжал свое дело.
The enormous study was full of things evidently in constant use. The large table covered with books and plans, the tall glass-fronted bookcases with keys in the locks, the high desk for writing while standing up, on which lay an open exercise book, and the lathe with tools laid ready to hand and shavings scattered around—all indicated continuous, varied, and orderly activity. The motion of the small foot shod in a Tartar boot embroidered with silver, and the firm pressure of the lean sinewy hand, showed that the prince still possessed the tenacious endurance and vigor of hardy old age. After a few more turns of the lathe he removed his foot from the pedal, wiped his chisel, dropped it into a leather pouch attached to the lathe, and, approaching the table, summoned his daughter. He never gave his children a blessing, so he simply held out his bristly cheek (as yet unshaven) and, regarding her tenderly and attentively, said severely: “Quite well? All right then, sit down.” He took the exercise book containing lessons in geometry written by himself and drew up a chair with his foot.
Огромный кабинет был наполнен вещами, очевидно, беспрестанно-употребляемыми. Большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключами в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении, на котором лежала открытая тетрадь, токарный станок, с разложенными инструментами и с рассыпанными кругом стружками, — всё выказывало постоянную, разнообразную и порядочную деятельность. По движениям небольшой ноги, обутой в татарский, шитый серебром, сапожок, по твердому налеганию жилистой, сухощавой руки видна была в князе еще упорная и много выдерживающая сила свежей старости. Сделав несколько кругов, он снял ногу с педали станка, обтер стамеску, кинул ее в кожаный карман, приделанный к станку, и, подойдя к столу, подозвал дочь. Он никогда не благословлял своих детей и только, подставив ей щетинистую, еще небритую нынче щеку, сказал, строго и вместе с тем внимательно-нежно оглядев ее: — Здорова?... ну, так садись! Он взял тетрадь геометрии, писанную его рукой, и подвинул ногой свое кресло.
“For tomorrow!” said he, quickly finding the page and making a scratch from one paragraph to another with his hard nail.
— На завтра! — сказал он, быстро отыскивая страницу и от параграфа до другого отмечая жестким ногтем.
The princess bent over the exercise book on the table.
Княжна пригнулась к столу над тетрадью.
“Wait a bit, here’s a letter for you,” said the old man suddenly, taking a letter addressed in a woman’s hand from a bag hanging above the table, onto which he threw it.
— Постой, письмо тебе, — вдруг сказал старик, доставая из приделанного над столом кармана конверт, надписанный женскою рукой, и кидая его на стол.
At the sight of the letter red patches showed themselves on the princess’ face. She took it quickly and bent her head over it.
Лицо княжны покрылось красными пятнами при виде письма. Она торопливо взяла его и пригнулась к нему.
“From Héloïse?” asked the prince with a cold smile that showed his still sound, yellowish teeth.
— От Элоизы? — спросил князь, холодною улыбкой выказывая еще крепкие и желтоватые зубы.
“Yes, it’s from Julie,” replied the princess with a timid glance and a timid smile.
— Да, от Жюли, — сказала княжна, робко взглядывая и робко улыбаясь.
“I’ll let two more letters pass, but the third I’ll read,” said the prince sternly; “I’m afraid you write much nonsense. I’ll read the third!”
— Еще два письма пропущу, а третье прочту, — строго сказал князь, — боюсь, много вздору пишете. Третье прочту.
“Read this if you like, Father,” said the princess, blushing still more and holding out the letter.
— Прочтите хоть это, mon père, — отвечала княжна, краснея еще более и подавая ему письмо.
“The third, I said the third!” cried the prince abruptly, pushing the letter away, and leaning his elbows on the table he drew toward him the exercise book containing geometrical figures.
— Третье, я сказал, третье, — коротко крикнул князь, отталкивая письмо, и, облокотившись на стол, пододвинул тетрадь с чертежами геометрии.
“Well, madam,” he began, stooping over the book close to his daughter and placing an arm on the back of the chair on which she sat, so that she felt herself surrounded on all sides by the acrid scent of old age and tobacco, which she had known so long. “Now, madam, these triangles are equal; please note that the angle ABC...”
— Ну, сударыня, — начал старик, пригнувшись близко к дочери над тетрадью и положив одну руку на спинку кресла, на котором сидела княжна, так что княжна чувствовала себя со всех сторон окруженною тем табачным и старчески-едким запахом отца, который она так давно знала. — Ну, сударыня, треугольники эти подобны; изволишь видеть, угол abc...
The princess looked in a scared way at her father’s eyes glittering close to her; the red patches on her face came and went, and it was plain that she understood nothing and was so frightened that her fear would prevent her understanding any of her father’s further explanations, however clear they might be. Whether it was the teacher’s fault or the pupil’s, this same thing happened every day: the princess’ eyes grew dim, she could not see and could not hear anything, but was only conscious of her stern father’s withered face close to her, of his breath and the smell of him, and could think only of how to get away quickly to her own room to make out the problem in peace. The old man was beside himself: moved the chair on which he was sitting noisily backward and forward, made efforts to control himself and not become vehement, but almost always did become vehement, scolded, and sometimes flung the exercise book away.
Княжна испуганно взглядывала на близко от нее блестящие глаза отца; красные пятна переливались по ее лицу, и видно было, что она ничего не понимает и так боится, что страх помешает ей понять все дальнейшие толкования отца, как бы ясны они ни были. Виноват ли был учитель или виновата была ученица, но каждый день повторялось одно и то же: у княжны мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала близко подле себя сухое лицо строгого отца, чувствовала его дыхание и запах и только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу. Старик выходил из себя: с грохотом отодвигал и придвигал кресло, на котором сам сидел, делал усилия над собой, чтобы не разгорячиться, и почти всякий раз горячился, бранился, а иногда швырял тетрадью.
The princess gave a wrong answer.
Княжна ошиблась ответом.
“Well now, isn’t she a fool!” shouted the prince, pushing the book aside and turning sharply away; but rising immediately, he paced up and down, lightly touched his daughter’s hair and sat down again.
— Ну, как же не дура! — крикнул князь, оттолкнул тетрадь и быстро отвернувшись, но тотчас же встал, прошелся, дотронулся руками до волос княжны и снова сел.
He drew up his chair, and continued to explain.
Он придвинулся и продолжал толкование.
“This won’t do, Princess; it won’t do,” said he, when Princess Mary, having taken and closed the exercise book with the next day’s lesson, was about to leave: “Mathematics are most important, madam! I don’t want to have you like our silly ladies. Get used to it and you’ll like it,” and he patted her cheek. “It will drive all the nonsense out of your head.”
— Нельзя, княжна, нельзя, — сказал он, когда княжна, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить, — математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится-слюбится. — Он потрепал ее рукой по щеке. — Дурь из головы выскочит.
She turned to go, but he stopped her with a gesture and took an uncut book from the high desk.
Она хотела выйти, он остановил ее жестом и достал с высокого стола новую неразрезанную книгу.
“Here is some sort of Key to the Mysteries that your Héloïse has sent you. Religious! I don’t interfere with anyone’s belief... I have looked at it. Take it. Well, now go. Go.”
— Вот еще какой-то Ключ таинства тебе твоя Элоиза посылает. Религиозная. А я ни в чью веру не вмешиваюсь... Просмотрел. Возьми. Ну, ступай, ступай!
He patted her on the shoulder and himself closed the door after her.
Он потрепал ее по плечу и сам запер за нею дверь.
Princess Mary went back to her room with the sad, scared expression that rarely left her and which made her plain, sickly face yet plainer. She sat down at her writing table, on which stood miniature portraits and which was littered with books and papers. The princess was as untidy as her father was tidy. She put down the geometry book and eagerly broke the seal of her letter. It was from her most intimate friend from childhood; that same Julie Karágina who had been at the Rostóvs’ name-day party.
Княжна Марья возвратилась в свою комнату с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее некрасивое, болезненное лицо еще более некрасивым и села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Княжна была столь же беспорядочна, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и нетерпеливо распечатала письмо. Письмо было от ближайшего с детства друга княжны; друг этот была та самая Жюли Карагина, которая была на именинах у Ростовых:
Julie wrote in French:
Жюли писала:
Dear and precious Friend, How terrible and frightful a thing is separation! Though I tell myself that half my life and half my happiness are wrapped up in you, and that in spite of the distance separating us our hearts are united by indissoluble bonds, my heart rebels against fate and in spite of the pleasures and distractions around me I cannot overcome a certain secret sorrow that has been in my heart ever since we parted. Why are we not together as we were last summer, in your big study, on the blue sofa, the confidential sofa? Why cannot I now, as three months ago, draw fresh moral strength from your look, so gentle, calm, and penetrating, a look I loved so well and seem to see before me as I write?
«Chère et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l’absence! J’ai beau me dire que la moitié de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgré la distance qui nous sépare, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se révolte contre la destinée, et je ne puis, malgré les plaisirs et les distractions qui m’entourent, vaincre une certaine tristesse cachée que je ressens au fond du coeur depuis notre séparation. Pourquoi ne sommes-nous pas réunies, comme cet été dans votre grand cabinet sur le canapé bleu, le canapé à confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si pénétrant, regard que j’aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous écris».
Having read thus far, Princess Mary sighed and glanced into the mirror which stood on her right. It reflected a weak, ungraceful figure and thin face. Her eyes, always sad, now looked with particular hopelessness at her reflection in the glass. “She flatters me,” thought the princess, turning away and continuing to read. But Julie did not flatter her friend, the princess’ eyes—large, deep and luminous (it seemed as if at times there radiated from them shafts of warm light)—were so beautiful that very often in spite of the plainness of her face they gave her an attraction more powerful than that of beauty. But the princess never saw the beautiful expression of her own eyes—the look they had when she was not thinking of herself. As with everyone, her face assumed a forced unnatural expression as soon as she looked in a glass. She went on reading:
Прочтя до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянулась в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило некрасивое слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя в зеркало. «Она мне льстит», подумала княжна, отвернулась и продолжала читать. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Но княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжала читать:
All Moscow talks of nothing but war. One of my two brothers is already abroad, the other is with the Guards, who are starting on their march to the frontier. Our dear Emperor has left Petersburg and it is thought intends to expose his precious person to the chances of war. God grant that the Corsican monster who is destroying the peace of Europe may be overthrown by the angel whom it has pleased the Almighty, in His goodness, to give us as sovereign! To say nothing of my brothers, this war has deprived me of one of the associations nearest my heart. I mean young Nicholas Rostóv, who with his enthusiasm could not bear to remain inactive and has left the university to join the army. I will confess to you, dear Mary, that in spite of his extreme youth his departure for the army was a great grief to me. This young man, of whom I spoke to you last summer, is so noble-minded and full of that real youthfulness which one seldom finds nowadays among our old men of twenty and, particularly, he is so frank and has so much heart. He is so pure and poetic that my relations with him, transient as they were, have been one of the sweetest comforts to my poor heart, which has already suffered so much. Someday I will tell you about our parting and all that was said then. That is still too fresh. Ah, dear friend, you are happy not to know these poignant joys and sorrows. You are fortunate, for the latter are generally the stronger! I know very well that Count Nicholas is too young ever to be more to me than a friend, but this sweet friendship, this poetic and pure intimacy, were what my heart needed. But enough of this! The chief news, about which all Moscow gossips, is the death of old Count Bezúkhov, and his inheritance. Fancy! The three princesses have received very little, Prince Vasíli nothing, and it is Monsieur Pierre who has inherited all the property and has besides been recognized as legitimate; so that he is now Count Bezúkhov and possessor of the finest fortune in Russia. It is rumored that Prince Vasíli played a very despicable part in this affair and that he returned to Petersburg quite crestfallen.
«Tout Moscou ne parle que guerre. L’un de mes deux frères est déjà à l’étranger, l’autre est avec la garde, qui se met en marche vers la frontière. Notre cher empereur a quitté Pétersbourg et, à ce qu’on prétend, compte lui-même exposer sa précieuse existence aux chances de la guerre. Dieu veuille que le monstre corsicain, qui détruit le repos de l’Europe, soit terrassé par l’ange que le Tout-Puissant, dans Sa miséricorde, nous a donné pour souverain. Sans parler de mes frères, cette guerre m’a privée d’une relation des plus chères à mon coeur. Je parle du jeune Nicolas Rostoff, qui avec son enthousiasme n’a pu supporter l’inaction et a quitté l’université pour aller s’enrôler dans l’armée. Eh bien, chère Marie, je vous avouerai, que, malgré son extrême jeunesse, son départ pour l’armée a été un grand chagrin pour moi. Le jeune homme, dont je vous parlais cet été, a tant de noblesse, de véritable jeunesse qu’on rencontre si rarement dans le siècle ou nous vivons parmi nos vieillards de vingt ans. Il a surtout tant de franchise et de coeur. Il est tellement pur et poétique, que mes relations avec lui, quelque passagères qu’elles fussent, ont été l’une des plus douces jouissances de mon pauvre coeur, qui a déjà tant souffert. Je vous raconterai un jour nos adieux et tout ce qui s’est dit en partant. Tout cela est encore trop frais. Ah! chère amie, vous êtes heureuse de ne pas connaître ces jouissances et ces peines si poignantes. Vous êtes heureuse, puisque les dernières sont ordinairement les plus fortes! Je sais fort bien, que le comte Nicolas est trop jeune pour pouvoir jamais devenir pour moi quelque chose de plus qu’un ami, mais cette douce amitié, ces relations si poétiques et si pures ont été un besoin pour mon coeur. Mais n’en parlons plus. La grande nouvelle du jour qui occupe tout Moscou est la mort du vieux comte Безухов et son héritage. Figurez-vous que les trois princesses n’ont reçu que très peu de chose, le prince Basile rien, est que c’est M. Pierre qui a tout hérité, et qui par-dessus le marché a été reconnu pour fils légitime, par conséquent comte Безухов et possesseur de la plus belle fortune de la Russie. On prétend que le prince Basile a joué un très vilain rôle dans toute cette histoire et qu’il est reparti tout penaud pour Pétersbourg.
I confess I understand very little about all these matters of wills and inheritance; but I do know that since this young man, whom we all used to know as plain Monsieur Pierre, has become Count Bezúkhov and the owner of one of the largest fortunes in Russia, I am much amused to watch the change in the tone and manners of the mammas burdened by marriageable daughters, and of the young ladies themselves, toward him, though, between you and me, he always seemed to me a poor sort of fellow. As for the past two years people have amused themselves by finding husbands for me (most of whom I don’t even know), the matchmaking chronicles of Moscow now speak of me as the future Countess Bezúkhova. But you will understand that I have no desire for the post. À propos of marriages: do you know that a while ago that universal auntie Anna Mikháylovna told me, under the seal of strict secrecy, of a plan of marriage for you. It is neither more nor less than with Prince Vasíli’s son Anatole, whom they wish to reform by marrying him to someone rich and distinguée, and it is on you that his relations’ choice has fallen. I don’t know what you will think of it, but I consider it my duty to let you know of it. He is said to be very handsome and a terrible scapegrace. That is all I have been able to find out about him.
«Je vous avoue, que je comprends très peu toutes ces affaires de legs et de testament; ce que je sais, c’est que depuis que le jeune homme que nous connaissions tous sous le nom de M. Pierre tout court est devenu comte Безухов et possesseur de l’une des plus grandes fortunes de la Russie, je m’amuse fort à observer les changements de ton et des manières des mamans accablées de filles à marier et des demoiselles elles-mêmes à l’égard de cet individu, qui, par parenthèse, m’a paru toujours être un pauvre sire. Gomme on s’amuse depuis deux ans à me donner des promis que je ne connais pas le plus souvent, la chronique matrimoniale de Moscou me fait comtesse Безуховой. Mais vous sentez bien que je ne me soucie nullement de le devenir. A propos de mariage, savez-vous que tout dernièrement la tante en général Анна Михайловна, m’a confié sous le sceau du plus grand secret un projet de mariage pour vous. Ce n’est ni plus ni moins, que le fils du prince Basile, Anatole, qu’on voudrait ranger en le mariant à une personne riche et distinguée, et c’est sur vous qu’est tombé le choix des parents. Je ne sais comment vous envisagerez la chose, mais j’ai cru de mon devoir de vous en avertir. On le dit très beau et très mauvais sujet; c’est tout ce que j’ai pu savoir sur son compte.
But enough of gossip. I am at the end of my second sheet of paper, and Mamma has sent for me to go and dine at the Apráksins’. Read the mystical book I am sending you; it has an enormous success here. Though there are things in it difficult for the feeble human mind to grasp, it is an admirable book which calms and elevates the soul. Adieu! Give my respects to monsieur your father and my compliments to Mademoiselle Bourienne. I embrace you as I love you.
«Mais assez de bavardage comme cela. Je finis mon second feuillet, et maman me fait chercher pour aller dîner chez les Apraksines. Lisez le livre mystique que je vous envoie et qui fait fureur chez nous. Quoiqu’il y ait des choses dans ce livre difficiles à atteindre avec la faible conception humaine, c’est un livre admirable dont la lecture calme et élève l’âme. Adieu. Mes respects à monsieur votre père et mes compliments à m-elle Bourienne. Je vous embrasse comme je vous aime.
P.S. Let me have news of your brother and his charming little wife.
«P. S. Donnez-moi des nouvelles de votre frère et de sa charmante petite femme».
The princess pondered awhile with a thoughtful smile and her luminous eyes lit up so that her face was entirely transformed. Then she suddenly rose and with her heavy tread went up to the table. She took a sheet of paper and her hand moved rapidly over it. This is the reply she wrote, also in French:
Княжна подумала, задумчиво улыбнулась (причем лицо ее, освещенное лучистыми глазами, совершенно преобразилось), и, вдруг приподнявшись, тяжело ступая, перешла к столу. Она достала бумагу, и рука ее быстро начала ходить по ней. Так писала она в ответ:
Dear and precious Friend, Your letter of the 13th has given me great delight. So you still love me, my romantic Julie? Separation, of which you say so much that is bad, does not seem to have had its usual effect on you. You complain of our separation. What then should I say, if I dared complain, I who am deprived of all who are dear to me? Ah, if we had not religion to console us life would be very sad. Why do you suppose that I should look severely on your affection for that young man? On such matters I am only severe with myself. I understand such feelings in others, and if never having felt them I cannot approve of them, neither do I condemn them. Only it seems to me that Christian love, love of one’s neighbor, love of one’s enemy, is worthier, sweeter, and better than the feelings which the beautiful eyes of a young man can inspire in a romantic and loving young girl like yourself.
«Chère et excellente amie. Votre lettre du 13 m’a causé une grande joie. Vous m’aimez donc toujours, ma poétique Julie. L’absence, dont vous dites tant de mal, n’a donc pas eu son influence habituelle sur vous. Vous vous plaignez de l’absence — que devrai-je dire moi, si j’osais me plaindre, privée de tous ceux qui me sont chers? Ah! si nous n’avions pas la réligion pour nous consoler, la vie serait bien triste. Pourquoi me supposez-vous un regard sévère, quand vous me parlez de votre affection pour le jeune homme? Sous ce rapport je ne suis rigide que pour moi. Je comprends ces sentiments chez les autres et si je ne puis approuver ne les ayant jamais ressentis, je ne les condamne pas. Il me paraît seulement que l’amour chrétien, l’amour du prochain, l’amour pour ses ennemis est plus méritoire, plus doux et plus beau, que ne le sont les sentiments que peuvent inspirer les beaux yeux d’un jeune homme à une jeune fille poétique et aimante comme vous.
The news of Count Bezúkhov’s death reached us before your letter and my father was much affected by it. He says the count was the last representative but one of the great century, and that it is his own turn now, but that he will do all he can to let his turn come as late as possible. God preserve us from that terrible misfortune! I cannot agree with you about Pierre, whom I knew as a child. He always seemed to me to have an excellent heart, and that is the quality I value most in people. As to his inheritance and the part played by Prince Vasíli, it is very sad for both. Ah, my dear friend, our divine Saviour’s words, that it is easier for a camel to go through the eye of a needle than for a rich man to enter the Kingdom of God, are terribly true. I pity Prince Vasíli but am still more sorry for Pierre. So young, and burdened with such riches—to what temptations he will be exposed! If I were asked what I desire most on earth, it would be to be poorer than the poorest beggar. A thousand thanks, dear friend, for the volume you have sent me and which has such success in Moscow. Yet since you tell me that among some good things it contains others which our weak human understanding cannot grasp, it seems to me rather useless to spend time in reading what is unintelligible and can therefore bear no fruit. I never could understand the fondness some people have for confusing their minds by dwelling on mystical books that merely awaken their doubts and excite their imagination, giving them a bent for exaggeration quite contrary to Christian simplicity. Let us rather read the Epistles and Gospels. Let us not seek to penetrate what mysteries they contain; for how can we, miserable sinners that we are, know the terrible and holy secrets of Providence while we remain in this flesh which forms an impenetrable veil between us and the Eternal? Let us rather confine ourselves to studying those sublime rules which our divine Saviour has left for our guidance here below. Let us try to conform to them and follow them, and let us be persuaded that the less we let our feeble human minds roam, the better we shall please God, who rejects all knowledge that does not come from Him; and the less we seek to fathom what He has been pleased to conceal from us, the sooner will He vouchsafe its revelation to us through His divine Spirit.
«La nouvelle de la mort du comte Безухов nous est parvenue avant votre lettre, et mon père en a été très affecté. Il dit que c’était l’avant-dernier représentant du grand siècle, et qu’à présent c’est son tour; mais qu’il fera son possible pour que son tour vienne le plus tard possible. Que Dieu nous garde de ce terrible malheur! Je ne puis partager votre opinion sur Pierre que j’ai connu enfant. Il me paraissait toujours avoir un coeur excellent, et c’est la qualité que j’estime le plus dans les gens. Quant à son héritage et au rôle qu’y a joué le prince Basile, c’est bien triste pour tous les deux. Ah! chère amie, la parole de notre divin Sauveur qu’il est plus aisé à un chameau de passer par le trou d’une aiguille, qu’il ne l’est à un riche d’entrer dans le royaume de Dieu, cette parole est terriblement vraie; je plains le prince Basile et je regrette encore davantage Pierre. Si jeune et accablé de cette richesse, que de tentations n’aura-t-il pas à subir! Si on me demandait ce que je désirerais le plus au monde, ce serait d’être plus pauvre que le plus pauvre des mendiants. Mille grâces, chère amie, pour l’ouvrage que vous m’envoyez, et qui fait si grande fureur chez vous. Cependant, puisque vous me dites qu’au milieu de plusieurs bonnes choses il y en a d’autres que la faible conception humaine ne peut atteindre, il me paraît assez inutile de s’occuper d’une lecture inintelligible; qui par là même ne pourrait être d’aucun fruit. Je n’ai jamais pu comprendre la passion qu’ont certaines personnes de s’embrouiller l’entendement, en s’attachant à des livres mystiques, qui n’élèvent que des doutes dans leurs esprits, exaltant leur imagination et leur donnent un caractère d’exagération tout-à-fait contraire à la simplicité chrétienne. Lisons les Apôtres et l’Evangile. Ne cherchons pas à pénétrer ce que ceux-là renferment de mystérieux, car, comment oserions-nous, misérables pécheurs que nous sommes, prétendre à nous initier dans les secrets terribles et sacrés de la Providence, tant que nous portons cette dépouille charnelle, qui élève entre nous et l’Eternel un voile impénétrable? Bornons-nous donc à étudier les principes sublimes que notre divin Sauveur nous a laissé pour notre conduite ici-bas; cherchons à nous y conformer et à les suivre, persuadons-nous que moins nous donnons d’essor à notre faible esprit humain et plus il est agréable à Dieu, Qui rejette toute science ne venant pas de Lui; que moins nous cherchons à approfondir ce qu’il Lui a plu de dérober à notre connaissance, et plutôt Il nous en accordera la découverte par Son divin esprit.
My father has not spoken to me of a suitor, but has only told me that he has received a letter and is expecting a visit from Prince Vasíli. In regard to this project of marriage for me, I will tell you, dear sweet friend, that I look on marriage as a divine institution to which we must conform. However painful it may be to me, should the Almighty lay the duties of wife and mother upon me I shall try to perform them as faithfully as I can, without disquieting myself by examining my feelings toward him whom He may give me for husband. I have had a letter from my brother, who announces his speedy arrival at Bald Hills with his wife. This pleasure will be but a brief one, however, for he will leave us again to take part in this unhappy war into which we have been drawn, God knows how or why. Not only where you are—at the heart of affairs and of the world—is the talk all of war, even here amid fieldwork and the calm of nature—which townsfolk consider characteristic of the country—rumors of war are heard and painfully felt. My father talks of nothing but marches and countermarches, things of which I understand nothing; and the day before yesterday during my daily walk through the village I witnessed a heartrending scene.... It was a convoy of conscripts enrolled from our people and starting to join the army. You should have seen the state of the mothers, wives, and children of the men who were going and should have heard the sobs. It seems as though mankind has forgotten the laws of its divine Saviour, Who preached love and forgiveness of injuries—and that men attribute the greatest merit to skill in killing one another.
«Mon père ne m’a pas parlé du pretendant, mais il m’a dit seulement qu’il a reçu une lettre et attendait une visite du prince Basile. Pour ce qui est du projet de mariage qui me regarde, je vous dirai, chère et excellente amie, que le mariage, selon moi, est une institution divine à laquelle il faut se conformer. Quelque pénible que cela soit pour moi, si le Tout-Puissant m’impose jamais les devoirs d’épouse et de mère, je tâcherai de les remplir aussi fidèlement que je le pourrai, sans m’inquiéter de l’examen de mes sentiments à l’égard de celui qu’il me donnera pour époux. J’ai reçu une lettre de mon frère, qui m’annonce son arrivée à Лысые Горы avec sa femme. Ce sera une joie de courte durée, puisqu’il nous quitte pour prendre part à cette malheureuse guerre, à laquelle nous sommes entraînés Dieu sait comment et pourquoi. Non seulement chez vous au centre des affaires et du monde on ne parle que de guerre, mais ici, au milieu de ces travaux champêtres et de ce calme de la nature, que les citadins se représentent ordinairement à la campagne, les bruits de la guerre se font entendre et sentir péniblement. Mon père ne parle que marche et contremarche, choses auxquelles je ne comprends rien; et avant-hier en faisant ma promenade habituelle dans la rue du village, je fus témoin d’une scène déchirante... C’était un convoi des recrues enrolés chez nous et expédiés pour l’armée... Il fallait voir l’état dans lequel se trouvaient les mères, les femmes, les enfants des hommes qui partaient et entendre les sanglots des uns et des autres! On dirait que l’humanité a oublié les lois de son divin Sauveur, Qui prêchait l’amour et le pardon des offenses, et qu’elle fait consister son plus grand mérite dans l’art de s’entretuer.
Adieu, dear and kind friend; may our divine Saviour and His most Holy Mother keep you in their holy and all-powerful care!
«Adieu, chère et bonne amie, que notre divin Sauveur et Sa très Sainte Mère vous aient en Leur sainte et puissante garde.
“Ah, you are sending off a letter, Princess? I have already dispatched mine. I have written to my poor mother,” said the smiling Mademoiselle Bourienne rapidly, in her pleasant mellow tones and with guttural r’s. She brought into Princess Mary’s strenuous, mournful, and gloomy world a quite different atmosphere, careless, lighthearted, and self-satisfied.
— Ah, vous expédiez le courrier, princesse, moi j’ai déjà expedié le mien. J’ai écris à ma pauvre mère, — заговорила быстро-приятным, сочным голоском улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную, грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой, легкомысленно-веселый и самодовольный мир.
“Princess, I must warn you,” she added, lowering her voice and evidently listening to herself with pleasure, and speaking with exaggerated grasseyement, “the prince has been scolding Michael Ivánovich. He is in a very bad humor, very morose. Be prepared.”
— Princesse, il faut que je vous prévienne, — прибавила она, понижая голос, — le prince a eu une altercation, — altercation, — сказала она, особенно грассируя и с удовольствием слушая себя, — une altercation avec Michel Ivanoff. Il est de très mauvaise humeur, très morose. Soyez prévenue, vous savez...
“Ah, dear friend,” replied Princess Mary, “I have asked you never to warn me of the humor my father is in. I do not allow myself to judge him and would not have others do so.”
— Ah! chère amie, — отвечала княжна Марья, — je vous ai prié de ne jamais me prévenir de l’humeur dans laquelle se trouve mon père. Je ne me permets pas de le juger, et je ne voudrais pas que les autres le fassent.
The princess glanced at her watch and, seeing that she was five minutes late in starting her practice on the clavichord, went into the sitting room with a look of alarm. Between twelve and two o’clock, as the day was mapped out, the prince rested and the princess played the clavichord.
Княжна взглянула на часы и, заметив, что она уже пять минут пропустила то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. Между 12 и 2 часами, сообразно с заведенным порядком дня, князь отдыхал, а княжна играла на клавикордах.