The gray-haired valet was sitting drowsily listening to the snoring of the prince, who was in his large study. From the far side of the house through the closed doors came the sound of difficult passages—twenty times repeated—of a sonata by Dussek.
Седой камердинер сидел, дремля и прислушиваясь к храпению князя в огромном кабинете. Из дальней стороны дома, из-за затворенных дверей, слышались по двадцати раз повторяемые трудные пассажи Дюссековой сонаты.
Just then a closed carriage and another with a hood drove up to the porch. Prince Andrew got out of the carriage, helped his little wife to alight, and let her pass into the house before him. Old Tíkhon, wearing a wig, put his head out of the door of the antechamber, reported in a whisper that the prince was sleeping, and hastily closed the door. Tíkhon knew that neither the son’s arrival nor any other unusual event must be allowed to disturb the appointed order of the day. Prince Andrew apparently knew this as well as Tíkhon; he looked at his watch as if to ascertain whether his father’s habits had changed since he was at home last, and, having assured himself that they had not, he turned to his wife.
В это время подъехала к крыльцу карета и бричка, и из кареты вышел князь Андрей, высадил свою маленькую жену и пропустил ее вперед. Седой Тихон, в парике, высунувшись из двери официантской, шопотом доложил, что князь почивают, и торопливо затворил дверь. Тихон знал, что ни приезд сына и никакие необыкновенные события не должны были нарушать порядка дня. Князь Андрей, видимо, знал это так же хорошо, как и Тихон; он посмотрел на часы, как будто для того, чтобы поверить, не изменились ли привычки отца за то время, в которое он не видал его, и, убедившись, что они не изменились, обратился к жене.
“He will get up in twenty minutes. Let us go across to Mary’s room,” he said.
— Через двадцать минут он встанет. Пройдем к княжне Марье, — сказал он.
The little princess had grown stouter during this time, but her eyes and her short, downy, smiling lip lifted when she began to speak just as merrily and prettily as ever.
Маленькая княгиня потолстела за это время, но глаза и короткая губка с усиками и улыбкой поднимались так же весело и мило, когда она заговорила.
“Why, this is a palace!” she said to her husband, looking around with the expression with which people compliment their host at a ball. “Let’s come, quick, quick!” And with a glance round, she smiled at Tíkhon, at her husband, and at the footman who accompanied them.
— Mais c’est un palais, — сказала она мужу, оглядываясь кругом, с тем выражением, с каким говорят похвалы хозяину бала. — Allons, vite, vite!... — Она, оглядываясь, улыбалась и Тихону, и мужу, и официанту, провожавшему их.
“Is that Mary practicing? Let’s go quietly and take her by surprise.”
— C’est Marie qui s’exerce? Allons doucement, il faut la surprendre.
Prince Andrew followed her with a courteous but sad expression.
Князь Андрей шел за ней с учтивым и грустным выражением.
“You’ve grown older, Tíkhon,” he said in passing to the old man, who kissed his hand.
— Ты постарел, Тихон, — сказал он, проходя, старику, целовавшему его руку.
Before they reached the room from which the sounds of the clavichord came, the pretty, fair-haired Frenchwoman, Mademoiselle Bourienne, rushed out apparently beside herself with delight.
Перед комнатою, в которой слышны были клавикорды, из боковой двери выскочила хорошенькая белокурая француженка. M-lle Bourienne казалась обезумевшею от восторга.
“Ah! what joy for the princess!” exclaimed she: “At last! I must let her know.”
— Ah! quel bonheur pour la princesse, — заговорила она. — Enfin! Il faut que je la prévienne.
“No, no, please not... You are Mademoiselle Bourienne,” said the little princess, kissing her. “I know you already through my sister-in-law’s friendship for you. She was not expecting us?”
— Non, non, de grâce... Vous êtes m-lle Bourienne, je vous connais déjà par l’amitié que vous porte ma belle-soeur, — говорила княгиня, целуясь с нею. — Elle ne nous attend pas!
They went up to the door of the sitting room from which came the sound of the oft-repeated passage of the sonata. Prince Andrew stopped and made a grimace, as if expecting something unpleasant.
Они подошли к двери диванной, из которой слышался опять и опять повторяемый пассаж. Князь Андрей остановился и поморщился, как будто ожидая чего-то неприятного.
The little princess entered the room. The passage broke off in the middle, a cry was heard, then Princess Mary’s heavy tread and the sound of kissing. When Prince Andrew went in the two princesses, who had only met once before for a short time at his wedding, were in each other’s arms warmly pressing their lips to whatever place they happened to touch. Mademoiselle Bourienne stood near them pressing her hand to her heart, with a beatific smile and obviously equally ready to cry or to laugh. Prince Andrew shrugged his shoulders and frowned, as lovers of music do when they hear a false note. The two women let go of one another, and then, as if afraid of being too late, seized each other’s hands, kissing them and pulling them away, and again began kissing each other on the face, and then to Prince Andrew’s surprise both began to cry and kissed again. Mademoiselle Bourienne also began to cry. Prince Andrew evidently felt ill at ease, but to the two women it seemed quite natural that they should cry, and apparently it never entered their heads that it could have been otherwise at this meeting.
Княгиня вошла. Пассаж оборвался на середине; послышался крик, тяжелые ступни княжны Марьи и звуки поцелуев. Когда князь Андрей вошел, княжна и княгиня, только раз на короткое время видевшиеся во время свадьбы князя Андрея, обхватившись руками, крепко прижимались губами к тем местам, на которые попали в первую минуту. M-lle Bourienne стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно столько же готовая заплакать, сколько и засмеяться. Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. Обе женщины отпустили друг друга; потом опять, как будто боясь опоздать, схватили друг друга за руки, стали целовать и отрывать руки и потом опять стали целовать друг друга в лицо, и совершенно неожиданно для князя Андрея обе заплакали и опять стали целоваться. M-lle Bourienne тоже заплакала. Князю Андрею было, очевидно, неловко; но для двух женщин казалось так естественно, что они плакали; казалось, они и не предполагали, чтобы могло иначе совершиться это свидание.
“Ah! my dear!... Ah! Mary!...” they suddenly exclaimed, and then laughed. “I dreamed last night...”—“You were not expecting us?...” “Ah! Mary, you have got thinner?...” “And you have grown stouter!...”
— Ah! chère!... Ah, Marie!... — вдруг заговорили обе женщины и засмеялись. — J’ai rêvé cette nuit... — Vous ne nous attendiez donc pas?... Ah! Marie, vous avez maigri... — Et vous avez repris...
“I knew the princess at once,” put in Mademoiselle Bourienne.
— J’ai tout de suite reconnu madame la princesse, — вставила m-lle Бурьен.
“And I had no idea!...” exclaimed Princess Mary. “Ah, Andrew, I did not see you.”
— Et moi qui ne me doutais pas!... — восклицала княжна Марья. — Ah! André, je ne vous voyais pas.
Prince Andrew and his sister, hand in hand, kissed one another, and he told her she was still the same crybaby as ever. Princess Mary had turned toward her brother, and through her tears the loving, warm, gentle look of her large luminous eyes, very beautiful at that moment, rested on Prince Andrew’s face.
Князь Андрей поцеловался с сестрою рука в руку и сказал ей, что она такая же pleurnicheuse, как всегда была. Княжна Марья повернулась к брату, и сквозь слезы любовный, теплый и кроткий взгляд ее прекрасных в ту минуту, больших лучистых глаз остановился на лице князя Андрея.
The little princess talked incessantly, her short, downy upper lip continually and rapidly touching her rosy nether lip when necessary and drawing up again next moment when her face broke into a smile of glittering teeth and sparkling eyes. She told of an accident they had had on the Spásski Hill which might have been serious for her in her condition, and immediately after that informed them that she had left all her clothes in Petersburg and that heaven knew what she would have to dress in here; and that Andrew had quite changed, and that Kitty Odýntsova had married an old man, and that there was a suitor for Mary, a real one, but that they would talk of that later. Princess Mary was still looking silently at her brother and her beautiful eyes were full of love and sadness. It was plain that she was following a train of thought independent of her sister-in-law’s words. In the midst of a description of the last Petersburg fete she addressed her brother:
Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрогивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностию в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить Бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи pour tout de bon, но что об этом поговорим после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее были и любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, независимый от речей невестки. Она в середине ее рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату:
“So you are really going to the war, Andrew?” she said sighing.
— И ты решительно едешь на войну, André? — сказала она, вздохнув.
Lise sighed too.
Lise вздохнула тоже.
“Yes, and even tomorrow,” replied her brother.
— Даже завтра, — отвечал брат.
“He is leaving me here, God knows why, when he might have had promotion...”
— Il m’abandonne ici, et Dieu sait pourquoi, quand il aurait pu avoir de l’avancement...
Princess Mary did not listen to the end, but continuing her train of thought turned to her sister-in-law with a tender glance at her figure.
Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот:
“Is it certain?” she said.
— Наверное? — сказала она.
The face of the little princess changed. She sighed and said: “Yes, quite certain. Ah! it is very dreadful...”
Лицо княгини изменилось. Она вздохнула. — Да, наверное, — сказала она. — Ах! Это очень страшно...
Her lip descended. She brought her face close to her sister-in-law’s and unexpectedly again began to cry.
Губка Лизы опустилась. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала.
“She needs rest,” said Prince Andrew with a frown. “Don’t you, Lise? Take her to your room and I’ll go to Father. How is he? Just the same?”
— Ей надо отдохнуть, — сказал князь Андрей, морщась. — Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Чтó он, всё то же?
“Yes, just the same. Though I don’t know what your opinion will be,” answered the princess joyfully.
— То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, — отвечала радостно княжна.
“And are the hours the same? And the walks in the avenues? And the lathe?” asked Prince Andrew with a scarcely perceptible smile which showed that, in spite of all his love and respect for his father, he was aware of his weaknesses.
— И те же часы, и по аллеям прогулки? Станок? — спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.
“The hours are the same, and the lathe, and also the mathematics and my geometry lessons,” said Princess Mary gleefully, as if her lessons in geometry were among the greatest delights of her life.
— Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, — радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.
When the twenty minutes had elapsed and the time had come for the old prince to get up, Tíkhon came to call the young prince to his father. The old man made a departure from his usual routine in honor of his son’s arrival: he gave orders to admit him to his apartments while he dressed for dinner. The old prince always dressed in old-fashioned style, wearing an antique coat and powdered hair; and when Prince Andrew entered his father’s dressing room (not with the contemptuous look and manner he wore in drawing rooms, but with the animated face with which he talked to Pierre), the old man was sitting on a large leather-covered chair, wrapped in a powdering mantle, entrusting his head to Tíkhon. “Ah! here’s the warrior! Wants to vanquish Buonaparte?” said the old man, shaking his powdered head as much as the tail, which Tíkhon was holding fast to plait, would allow. “You at least must tackle him properly, or else if he goes on like this he’ll soon have us, too, for his subjects! How are you?” And he held out his cheek.
Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одеванья перед обедом. Князь ходил по-старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом, кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона. — A! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? — сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. — Примись хоть ты за него хорошенько, а то он эдак скоро и нас своими подданными запишет. — Здорово! — И он выставил свою щеку.
The old man was in a good temper after his nap before dinner. (He used to say that a nap “after dinner was silver—before dinner, golden.”) He cast happy, sidelong glances at his son from under his thick, bushy eyebrows. Prince Andrew went up and kissed his father on the spot indicated to him. He made no reply on his father’s favorite topic—making fun of the military men of the day, and more particularly of Bonaparte.
Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца — подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.
“Yes, Father, I have come to you and brought my wife who is pregnant,” said Prince Andrew, following every movement of his father’s face with an eager and respectful look. “How is your health?”
— Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, — сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. — Как здоровье ваше?
“Only fools and rakes fall ill, my boy. You know me: I am busy from morning till night and abstemious, so of course I am well.”
— Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержен, ну и здоров.
“Thank God,” said his son smiling.
— Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь.
“God has nothing to do with it! Well, go on,” he continued, returning to his hobby; “tell me how the Germans have taught you to fight Bonaparte by this new science you call ‘strategy.’”
— Бог тут не при чем. Ну, рассказывай, — продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, — как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.
Prince Andrew smiled.
Князь Андрей улыбнулся.
“Give me time to collect my wits, Father,” said he, with a smile that showed that his father’s foibles did not prevent his son from loving and honoring him. “Why, I have not yet had time to settle down!”
— Дайте опомниться, батюшка, — сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. — Ведь я еще и не разместился.
“Nonsense, nonsense!” cried the old man, shaking his pigtail to see whether it was firmly plaited, and grasping his by the hand. “The house for your wife is ready. Princess Mary will take her there and show her over, and they’ll talk nineteen to the dozen. That’s their woman’s way! I am glad to have her. Sit down and talk. About Mikhelson’s army I understand—Tolstóy’s too... a simultaneous expedition.... But what’s the southern army to do? Prussia is neutral... I know that. What about Austria?” said he, rising from his chair and pacing up and down the room followed by Tíkhon, who ran after him, handing him different articles of clothing. “What of Sweden? How will they cross Pomerania?”
— Врешь, врешь, — закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. — Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже... высадка единовременная... Южная армия чтó будет делать? Пруссия, нейтралитет... это я знаю. Австрия чтó? — говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. — Швеция чтó? Как Померанию перейдут?
Prince Andrew, seeing that his father insisted, began—at first reluctantly, but gradually with more and more animation, and from habit changing unconsciously from Russian to French as he went on—to explain the plan of operation for the coming campaign. He explained how an army, ninety thousand strong, was to threaten Prussia so as to bring her out of her neutrality and draw her into the war; how part of that army was to join some Swedish forces at Stralsund; how two hundred and twenty thousand Austrians, with a hundred thousand Russians, were to operate in Italy and on the Rhine; how fifty thousand Russians and as many English were to land at Naples, and how a total force of five hundred thousand men was to attack the French from different sides. The old prince did not evince the least interest during this explanation, but as if he were not listening to it continued to dress while walking about, and three times unexpectedly interrupted. Once he stopped it by shouting: “The white one, the white one!”
Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом всё более и более оживляясь и невольно посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал: — Белый! белый!
This meant that Tíkhon was not handing him the waistcoat he wanted. Another time he interrupted, saying:
Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил:
“And will she soon be confined?” and shaking his head reproachfully said: “That’s bad! Go on, go on.”
— И скоро она родит? — и, с упреком покачав головой, сказал: — Нехорошо! Продолжай, продолжай.
The third interruption came when Prince Andrew was finishing his description. The old man began to sing, in the cracked voice of old age: “Malbrook s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra.” * * “Marlborough is going to the wars; God knows when he’ll return.”
В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbroug s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra».
His son only smiled.
Сын только улыбнулся.
“I don’t say it’s a plan I approve of,” said the son; “I am only telling you what it is. Napoleon has also formed his plan by now, not worse than this one.”
— Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, — сказал сын, — я вам только рассказал, чтó есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
“Well, you’ve told me nothing new,” and the old man repeated, meditatively and rapidly: “Dieu sait quand reviendra. Go to the dining room.”
— Ну, новенького ты мне ничего не сказал. — И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: — Dieu sait quand reviendra». — Иди в столовую.