The officers were about to take leave, but Prince Andrew, apparently reluctant to be left alone with his friend, asked them to stay and have tea. Seats were brought in and so was the tea. The officers gazed with surprise at Pierre’s huge stout figure and listened to his talk of Moscow and the position of our army, round which he had ridden. Prince Andrew remained silent, and his expression was so forbidding that Pierre addressed his remarks chiefly to the good-natured battalion commander.
Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на. толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
“So you understand the whole position of our troops?” Prince Andrew interrupted him.
— Так ты понял всё расположение войск? — перебил его князь Андрей.
“Yes—that is, how do you mean?” said Pierre. “Not being a military man I can’t say I have understood it fully, but I understand the general position.”
— Да, т. е. как? — сказал Пьер. — Как не военный человек я не могу сказать, чтобы вполне, но все-таки понял общее расположение.
“Well, then, you know more than anyone else, be it who it may,” said Prince Andrew.
— Eh bien, vous êtes plus avancé que qui cela soit, — сказал князь Андрей.
“Oh!” said Pierre, looking over his spectacles in perplexity at Prince Andrew. “Well, and what do you think of Kutúzov’s appointment?” he asked.
— A! — сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. — Ну как вы скажете насчет назначения Кутузова? — сказал он.
“I was very glad of his appointment, that’s all I know,” replied Prince Andrew.
— Я очень рад был этому назначению, вот все, чтò я знаю, — сказал князь Андрей.
“And tell me your opinion of Barclay de Tolly. In Moscow they are saying heaven knows what about him.... What do you think of him?”
— Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая-де-Толли? В Москве Бог знает, что говорили про него. Как вы судите о нем?
“Ask them,” replied Prince Andrew, indicating the officers.
— Спроси вот у них, — сказал князь Андрей, указывая на офицеров.
Pierre looked at Timókhin with the condescendingly interrogative smile with which everybody involuntarily addressed that officer.
Пьер с снисходительно-вопросительною улыбкой, с которою невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.
“We see light again, since his Serenity has been appointed, your excellency,” said Timókhin timidly, and continually turning to glance at his colonel.
— Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, — робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.
“Why so?” asked Pierre.
— Отчего же так? — спросил Пьер.
“Well, to mention only firewood and fodder, let me inform you. Why, when we were retreating from Sventsyáni we dare not touch a stick or a wisp of hay or anything. You see, we were going away, so he would get it all; wasn’t it so, your excellency?” and again Timókhin turned to the prince. “But we daren’t. In our regiment two officers were court-martialed for that kind of thing. But when his Serenity took command everything became straightforward. Now we see light....”
— Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть или сенца там, или чтó. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? — обратился он к своему князю, — а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали...
“Then why was it forbidden?”
— Так отчего же он запрещал?
Timókhin looked about in confusion, not knowing what or how to answer such a question. Pierre put the same question to Prince Andrew.
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
“Why, so as not to lay waste the country we were abandoning to the enemy,” said Prince Andrew with venomous irony. “It is very sound: one can’t permit the land to be pillaged and accustom the troops to marauding. At Smolénsk too he judged correctly that the French might outflank us, as they had larger forces. But he could not understand this,” cried Prince Andrew in a shrill voice that seemed to escape him involuntarily: “he could not understand that there, for the first time, we were fighting for Russian soil, and that there was a spirit in the men such as I had never seen before, that we had held the French for two days, and that that success had increased our strength tenfold. He ordered us to retreat, and all our efforts and losses went for nothing. He had no thought of betraying us, he tried to do the best he could, he thought out everything, and that is why he is unsuitable. He is unsuitable now, just because he plans out everything very thoroughly and accurately as every German has to. How can I explain?... Well, say your father has a German valet, and he is a splendid valet and satisfies your father’s requirements better than you could, then it’s all right to let him serve. But if your father is mortally sick you’ll send the valet away and attend to your father with your own unpracticed, awkward hands, and will soothe him better than a skilled man who is a stranger could. So it has been with Barclay. While Russia was well, a foreigner could serve her and be a splendid minister; but as soon as she is in danger she needs one of her own kin. But in your Club they have been making him out a traitor! They slander him as a traitor, and the only result will be that afterwards, ashamed of their false accusations, they will make him out a hero or a genius instead of a traitor, and that will be still more unjust. He is an honest and very punctilious German.”
— А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, — злобно-насмешливо сказал князь Андрей. — Это очень основательно: нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас, и что у них больше сил. Но он не мог понять того, — вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, — но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за Русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов, и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался всё сделать как можно лучше, он всё обдумал; но от этого-то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он всё обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать... Ну, у отца твоего немец-лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом, и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец...
“And they say he’s a skillful commander,” rejoined Pierre.
— Однако, говорят, он искусный полководец, — сказал Пьер.
“I don’t understand what is meant by ‘a skillful commander,’” replied Prince Andrew ironically.
— Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, — с насмешкой сказал князь Андрей.
“A skillful commander?” replied Pierre. “Why, one who foresees all contingencies... and foresees the adversary’s intentions.”
— Искусный полководец, — сказал Пьер, — ну тот, который предвидел все случайности... ну, угадал мысли противника.
“But that’s impossible,” said Prince Andrew as if it were a matter settled long ago.
— Да это невозможно, — сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.
Pierre looked at him in surprise.
Пьер с удивлением посмотрел на него.
“And yet they say that war is like a game of chess?” he remarked.
— Однако, — сказал он, — ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.
“Yes,” replied Prince Andrew, “but with this little difference, that in chess you may think over each move as long as you please and are not limited for time, and with this difference too, that a knight is always stronger than a pawn, and two pawns are always stronger than one, while in war a battalion is sometimes stronger than a division and sometimes weaker than a company. The relative strength of bodies of troops can never be known to anyone. Believe me,” he went on, “if things depended on arrangements made by the staff, I should be there making arrangements, but instead of that I have the honor to serve here in the regiment with these gentlemen, and I consider that on us tomorrow’s battle will depend and not on those others.... Success never depends, and never will depend, on position, or equipment, or even on numbers, and least of all on position.”
— Да, — сказал князь Андрей, — только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с тою разницей, что конь всегда сильнее пешки, и две пешки всегда сильнее одной, а на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, — сказал он, — что ежели бы чтó зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку, вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них... Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
“But on what then?”
— А от чего же?
“On the feeling that is in me and in him,” he pointed to Timókhin, “and in each soldier.”
— От того чувства, которое есть во мне, в нем, — он указал на Тимохина, — в каждом солдате.
Prince Andrew glanced at Timókhin, who looked at his commander in alarm and bewilderment. In contrast to his former reticent taciturnity Prince Andrew now seemed excited. He could apparently not refrain from expressing the thoughts that had suddenly occurred to him.
Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости, князь Андрей казался теперь взволнованным. Он видимо не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.
“A battle is won by those who firmly resolve to win it! Why did we lose the battle at Austerlitz? The French losses were almost equal to ours, but very early we said to ourselves that we were losing the battle, and we did lose it. And we said so because we had nothing to fight for there, we wanted to get away from the battlefield as soon as we could. ‘We’ve lost, so let us run,’ and we ran. If we had not said that till the evening, heaven knows what might not have happened. But tomorrow we shan’t say it! You talk about our position, the left flank weak and the right flank too extended,” he went on. “That’s all nonsense, there’s nothing of the kind. But what awaits us tomorrow? A hundred million most diverse chances which will be decided on the instant by the fact that our men or theirs run or do not run, and that this man or that man is killed, but all that is being done at present is only play. The fact is that those men with whom you have ridden round the position not only do not help matters, but hinder. They are only concerned with their own petty interests.”
— Сражение выигрывает тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там не зачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли — ну так бежать!» мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, Бог знает чтó бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, — продолжал он, — всё это вздор, ничего этого нет. А чтó нам предстоит завтра? сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого: а то, чтò делается теперь — всё это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.
“At such a moment?” said Pierre reproachfully.
— В такую минуту? — укоризненно сказал Пьер.
“At such a moment!” Prince Andrew repeated. “To them it is only a moment affording opportunities to undermine a rival and obtain an extra cross or ribbon. For me tomorrow means this: a Russian army of a hundred thousand and a French army of a hundred thousand have met to fight, and the thing is that these two hundred thousand men will fight and the side that fights more fiercely and spares itself least will win. And if you like I will tell you that whatever happens and whatever muddles those at the top may make, we shall win tomorrow’s battle. Tomorrow, happen what may, we shall win!”
— В такую минуту, — повторил князь Андрей, — для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот чтó: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти 200 тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, чтò бы там ни было, чтò бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, чтó бы там ни было, мы выиграем сражение!
“There now, your excellency! That’s the truth, the real truth,” said Timókhin. “Who would spare himself now? The soldiers in my battalion, believe me, wouldn’t drink their vodka! ‘It’s not the day for that!’ they say.” All were silent. The officers rose. Prince Andrew went out of the shed with them, giving final orders to the adjutant. After they had gone Pierre approached Prince Andrew and was about to start a conversation when they heard the clatter of three horses’ hoofs on the road not far from the shed, and looking in that direction Prince Andrew recognized Wolzogen and Clausewitz accompanied by a Cossack. They rode close by continuing to converse, and Prince Andrew involuntarily heard these words:
— Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, — проговорил Тимохин, — что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку пить: не такой день, говорят. — Все помолчали. Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. — Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицом, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:
“Der Krieg muss in Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben,” * said one of them.
— «Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben», — говорил один.
* “The war must be extended widely. I cannot sufficiently commend that view.” “Oh, ja,” said the other, “der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in Achtung nehmen.” * * “Oh, yes, the only aim is to weaken the enemy, so of course one cannot take into account the loss of private individuals.”
— О ja, — сказал другой голос, — der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in Achtung nehmen.
“Oh, no,” agreed the other.
— О ja, — подтвердил первый голос.
“Extend widely!” said Prince Andrew with an angry snort, when they had ridden past. “In that ‘extend’ were my father, son, and sister, at Bald Hills. That’s all the same to him! That’s what I was saying to you—those German gentlemen won’t win the battle tomorrow but will only make all the mess they can, because they have nothing in their German heads but theories not worth an empty eggshell and haven’t in their hearts the one thing needed tomorrow—that which Timókhin has. They have yielded up all Europe to him, and have now come to teach us. Fine teachers!” and again his voice grew shrill.
— Да, im Raum verlegen, — повторил, злобно фыркая носом, князь Андрей, когда они проехали. — Im Raum у меня остался отец, и сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это всё равно. Вот оно то, чтò я тебе говорил — эти господа-немцы завтра не выиграют сражения, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, чтò одно только и нужно на завтра, то, чтò есть в Тимохине. Они всю Европу отдали ему и приехали нас учить — славные учители! — опять взвизгнул его голос.
“So you think we shall win tomorrow’s battle?” asked Pierre.
— Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? — сказал Пьер.
“Yes, yes,” answered Prince Andrew absently. “One thing I would do if I had the power,” he began again, “I would not take prisoners. Why take prisoners? It’s chivalry! The French have destroyed my home and are on their way to destroy Moscow, they have outraged and are outraging me every moment. They are my enemies. In my opinion they are all criminals. And so thinks Timókhin and the whole army. They should be executed! Since they are my foes they cannot be my friends, whatever may have been said at Tilsit.”
— Да, да, — рассеянно сказал князь Андрей. — Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, — начал он опять, — я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.
“Yes, yes,” muttered Pierre, looking with shining eyes at Prince Andrew. “I quite agree with you!”
— Да, да, — проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, — я совершенно, совершенно согласен с вами!
The question that had perturbed Pierre on the Mozháysk hill and all that day now seemed to him quite clear and completely solved. He now understood the whole meaning and importance of this war and of the impending battle. All he had seen that day, all the significant and stern expressions on the faces he had seen in passing, were lit up for him by a new light. He understood that latent heat (as they say in physics) of patriotism which was present in all these men he had seen, and this explained to him why they all prepared for death calmly, and as it were lightheartedly.
Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и всё значение этой войны и предстоящего сражения. Всё, чтò он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.
“Not take prisoners,” Prince Andrew continued: “That by itself would quite change the whole war and make it less cruel. As it is we have played at war—that’s what’s vile! We play at magnanimity and all that stuff. Such magnanimity and sensibility are like the magnanimity and sensibility of a lady who faints when she sees a calf being killed: she is so kindhearted that she can’t look at blood, but enjoys eating the calf served up with sauce. They talk to us of the rules of war, of chivalry, of flags of truce, of mercy to the unfortunate and so on. It’s all rubbish! I saw chivalry and flags of truce in 1805; they humbugged us and we humbugged them. They plunder other people’s houses, issue false paper money, and worst of all they kill my children and my father, and then talk of rules of war and magnanimity to foes! Take no prisoners, but kill and be killed! He who has come to this as I have through the same sufferings...”
— Не брать пленных, — продолжал князь Андрей. — Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокою. А то мы играли в войну, — вот чтó скверно, мы великодушничаем и т. п. Это великодушничанье и чувствительность — в роде великодушия и чувствительности барыни, с которою делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и т. д. Всё вздор. Я видел в 1805-м году рыцарство, парламентерство; нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего, убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и итти на смерть! Кто дошел до этого так как я, теми же страданиями...
Prince Andrew, who had thought it was all the same to him whether or not Moscow was taken as Smolénsk had been, was suddenly checked in his speech by an unexpected cramp in his throat. He paced up and down a few times in silence, but his eyes glittered feverishly and his lips quivered as he began speaking.
Князь Андрей, думавший, что ему было всё равно, возьмут ли или не возьмут Москву так, как взяли Смоленск, внезапно остановился в своей речи от неожиданной судороги, схватившей его за горло. Он прошелся несколько раз молча, но глаза его лихорадочно блестели, и губа дрожала, когда он опять стал говорить.
“If there was none of this magnanimity in war, we should go to war only when it was worth while going to certain death, as now. Then there would not be war because Paul Ivánovich had offended Michael Ivánovich. And when there was a war, like this one, it would be war! And then the determination of the troops would be quite different. Then all these Westphalians and Hessians whom Napoleon is leading would not follow him into Russia, and we should not go to fight in Austria and Prussia without knowing why. War is not courtesy but the most horrible thing in life; and we ought to understand that and not play at war. We ought to accept this terrible necessity sternly and seriously. It all lies in that: get rid of falsehood and let war be war and not a game. As it is now, war is the favorite pastime of the idle and frivolous. The military calling is the most highly honored. “But what is war? What is needed for success in warfare? What are the habits of the military? The aim of war is murder; the methods of war are spying, treachery, and their encouragement, the ruin of a country’s inhabitants, robbing them or stealing to provision the army, and fraud and falsehood termed military craft. The habits of the military class are the absence of freedom, that is, discipline, idleness, ignorance, cruelty, debauchery, and drunkenness. And in spite of all this it is the highest class, respected by everyone. All the kings, except the Chinese, wear military uniforms, and he who kills most people receives the highest rewards. “They meet, as we shall meet tomorrow, to murder one another; they kill and maim tens of thousands, and then have thanksgiving services for having killed so many people (they even exaggerate the number), and they announce a victory, supposing that the more people they have killed the greater their achievement. How does God above look at them and hear them?” exclaimed Prince Andrew in a shrill, piercing voice. “Ah, my friend, it has of late become hard for me to live. I see that I have begun to understand too much. And it doesn’t do for man to taste of the tree of knowledge of good and evil.... Ah, well, it’s not for long!” he added. “However, you’re sleepy, and it’s time for me to sleep. Go back to Górki!” said Prince Andrew suddenly.
— Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стòит того итти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так воина. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это, и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война — это любимая забава праздных и легкомысленных людей... Военное сословие самое почетное. А чтó такое война, чтó нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны — убийство, орудия войны — шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия — отсутствие свободы, т. е. дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И несмотря на то, это — высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают бòльшую награду... Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, a потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много людей (которых число еще прибавляют) и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как Бог оттуда смотрит и слушает их! — тонким, пискливым голосом прокричал князь Андрей. — Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла... Ну, да не надолго! — прибавил он. — Однако ты спишь, да и мне пора, поезжай в Горки, — вдруг сказал князь Андрей.
“Oh no!” Pierre replied, looking at Prince Andrew with frightened, compassionate eyes.
— О, нет! — отвечал Пьер, испуганно-соболезнующими глазами глядя на князя Андрея.
“Go, go! Before a battle one must have one’s sleep out,” repeated Prince Andrew. He came quickly up to Pierre and embraced and kissed him. “Good-by, be off!” he shouted. “Whether we meet again or not...” and turning away hurriedly he entered the shed.
— Поезжай, поезжай: пред сражением нужно выспаться, — повторил князь Андрей. Он быстро подошел к Пьеру, обнял его и поцеловал. — Прощай, ступай, — прокричал он. — Увидимся ли, нет... — и он, поспешно повернувшись, ушел в сарай.
It was already dark, and Pierre could not make out whether the expression of Prince Andrew’s face was angry or tender.
Было уже темно, и Пьер не мог разобрать того выражения, которое было на лице князя Андрея, было ли оно злобно или нежно.
For some time he stood in silence considering whether he should follow him or go away. “No, he does not want it!” Pierre concluded. “And I know that this is our last meeting!” He sighed deeply and rode back to Górki.
Пьер постоял несколько времени молча, раздумывая, пойти ли за ним или ехать домой. «Нет, ему не нужно!» решил сам собой Пьер, «и я знаю, что это наше последнее свидание». Он тяжело вздохнул и поехал назад в Горки.
On re-entering the shed Prince Andrew lay down on a rug, but he could not sleep.
Князь Андрей, вернувшись в сарай, лег на ковер, но не мог спать.
He closed his eyes. One picture succeeded another in his imagination. On one of them he dwelt long and joyfully. He vividly recalled an evening in Petersburg. Natásha with animated and excited face was telling him how she had gone to look for mushrooms the previous summer and had lost her way in the big forest. She incoherently described the depths of the forest, her feelings, and a talk with a beekeeper she met, and constantly interrupted her story to say: “No, I can’t! I’m not telling it right; no, you don’t understand,” though he encouraged her by saying that he did understand, and he really had understood all she wanted to say. But Natásha was not satisfied with her own words: she felt that they did not convey the passionately poetic feeling she had experienced that day and wished to convey. “He was such a delightful old man, and it was so dark in the forest... and he had such kind... No, I can’t describe it,” she had said, flushed and excited. Prince Andrew smiled now the same happy smile as then when he had looked into her eyes. “I understood her,” he thought. “I not only understood her, but it was just that inner, spiritual force, that sincerity, that frankness of soul—that very soul of hers which seemed to be fettered by her body—it was that soul I loved in her... loved so strongly and happily...” and suddenly he remembered how his love had ended. “He did not need anything of that kind. He neither saw nor understood anything of the sort. He only saw in her a pretty and fresh young girl, with whom he did not deign to unite his fate. And I?... and he is still alive and gay!”
Он закрыл глаза. Одни образы сменялись другими. На одном он долго, радостно остановился. Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником, которого она встретила, и всякую минуту перерываясь в своем рассказе, говорила: «нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете», несмотря на то, что князь Андрей успокоивал ее, говоря, что он понимает, и действительно понимал всё, чтò она хотела сказать. Наташа была недовольна своими словами, — она чувствовала, что не выходило то страстно-поэтическое ощущение, которое она испытала в этот день, и которое она хотела выворотить наружу. «Это такая прелесть был этот старик, и темно так в лесу... и такие добрые у него... нет, я не умею рассказать», говорила она, краснея и волнуясь. — Князь Андрей улыбнулся теперь тою же радостною улыбкой, которою он улыбался тогда, глядя ей в глаза. «Я понимал ее», думал князь Андрей. «Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу ее, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней... так сильно, так счастливо любил...» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которою он не удостоил связать свою судьбу. А я?... И до сих пор он жив и весел».
Prince Andrew jumped up as if someone had burned him, and again began pacing up and down in front of the shed.
Князь Андрей, как будто кто-нибудь обжог его, вскочил и стал опять ходить пред сараем.