On that bright evening of August 25, Prince Andrew lay leaning on his elbow in a broken-down shed in the village of Knyazkóvo at the further end of his regiment’s encampment. Through a gap in the broken wall he could see, beside the wooden fence, a row of thirty-year-old birches with their lower branches lopped off, a field on which shocks of oats were standing, and some bushes near which rose the smoke of campfires—the soldiers’ kitchens.
Князь Андрей в этот ясный, августовский вечер 25-го числа, лежал, облокотившись на руку в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров — солдатских кухонь.
Narrow and burdensome and useless to anyone as his life now seemed to him, Prince Andrew on the eve of battle felt agitated and irritable as he had done seven years before at Austerlitz.
Как ни тесна, и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице, накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
He had received and given the orders for next day’s battle and had nothing more to do. But his thoughts—the simplest, clearest, and therefore most terrible thoughts—would give him no peace. He knew that tomorrow’s battle would be the most terrible of all he had taken part in, and for the first time in his life the possibility of death presented itself to him—not in relation to any worldly matter or with reference to its effect on others, but simply in relation to himself, to his own soul—vividly, plainly, terribly, and almost as a certainty. And from the height of this perception all that had previously tormented and preoccupied him suddenly became illumined by a cold white light without shadows, without perspective, without distinction of outline. All life appeared to him like magic-lantern pictures at which he had long been gazing by artificial light through a glass. Now he suddenly saw those badly daubed pictures in clear daylight and without a glass. “Yes, yes! There they are, those false images that agitated, enraptured, and tormented me,” said he to himself, passing in review the principal pictures of the magic lantern of life and regarding them now in the cold white daylight of his clear perception of death. “There they are, those rudely painted figures that once seemed splendid and mysterious. Glory, the good of society, love of a woman, the Fatherland itself—how important these pictures appeared to me, with what profound meaning they seemed to be filled! And it is all so simple, pale, and crude in the cold white light of this morning which I feel is dawning for me.” The three great sorrows of his life held his attention in particular: his love for a woman, his father’s death, and the French invasion which had overrun half Russia. “Love... that little girl who seemed to me brimming over with mystic forces! Yes, indeed, I loved her. I made romantic plans of love and happiness with her! Oh, what a boy I was!” he said aloud bitterly. “Ah me! I believed in some ideal love which was to keep her faithful to me for the whole year of my absence! Like the gentle dove in the fable she was to pine apart from me.... But it was much simpler really.... It was all very simple and horrible.”
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления всё, чтó прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным, белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. — «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы», говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном, белом свете дня — ясной мысли о смерти. «Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем-то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество — как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И всё это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. — «Любовь!... Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. — О милый мальчик!» — с злостью вслух проговорил он. — «Как же! я верил в какую-то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. — А всё это гораздо проще... Всё это ужасно просто, гадко!»
“When my father built Bald Hills he thought the place was his: his land, his air, his peasants. But Napoleon came and swept him aside, unconscious of his existence, as he might brush a chip from his path, and his Bald Hills and his whole life fell to pieces. Princess Mary says it is a trial sent from above. What is the trial for, when he is not here and will never return? He is not here! For whom then is the trial intended? The Fatherland, the destruction of Moscow! And tomorrow I shall be killed, perhaps not even by a Frenchman but by one of our own men, by a soldier discharging a musket close to my ear as one of them did yesterday, and the French will come and take me by head and heels and fling me into a hole that I may not stink under their noses, and new conditions of life will arise, which will seem quite ordinary to others and about which I shall know nothing. I shall not exist....”
«Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы, и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет — и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
He looked at the row of birches shining in the sunshine, with their motionless green and yellow foliage and white bark. “To die... to be killed tomorrow... That I should not exist... That all this should still be, but no me....” And the birches with their light and shade, the curly clouds, the smoke of the campfires, and all that was around him changed and seemed terrible and menacing. A cold shiver ran down his spine. He rose quickly, went out of the shed, and began to walk about.
Он поглядел на полосу берез с их неподвижною желтизной, зеленью и белою корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было... чтобы всё это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров, всё вокруг преобразилось для него и показалось чем-то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.
After he had returned, voices were heard outside the shed. “Who’s that?” he cried.
За сараем послышались голоса. — Кто там? — окликнул князь Андрей.
The red-nosed Captain Timókhin, formerly Dólokhov’s squadron commander, but now from lack of officers a battalion commander, shyly entered the shed followed by an adjutant and the regimental paymaster.
Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.
Prince Andrew rose hastily, listened to the business they had come about, gave them some further instructions, and was about to dismiss them when he heard a familiar, lisping, voice behind the shed.
Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, чтò по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из-за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.
“Devil take it!” said the voice of a man stumbling over something.
— Que diable! — сказал голос человека, стукнувшегося обо что-то.
Prince Andrew looked out of the shed and saw Pierre, who had tripped over a pole on the ground and had nearly fallen, coming his way. It was unpleasant to Prince Andrew to meet people of his own set in general, and Pierre especially, for he reminded him of all the painful moments of his last visit to Moscow.
Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
“You? What a surprise!” said he. “What brings you here? This is unexpected!”
— А, вот как! — сказал он. — Какими судьбами? Вот не ждал.
As he said this his eyes and face expressed more than coldness—they expressed hostility, which Pierre noticed at once. He had approached the shed full of animation, but on seeing Prince Andrew’s face he felt constrained and ill at ease.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица была больше чем сухость — была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
“I have come... simply... you know... come... it interests me,” said Pierre, who had so often that day senselessly repeated that word “interesting.” “I wish to see the battle.”
— Я приехал... так... знаете... приехал... мне интересно, — сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». — Я хотел видеть сражение.
“Oh yes, and what do the Masonic brothers say about war? How would they stop it?” said Prince Andrew sarcastically. “Well, and how’s Moscow? And my people? Have they reached Moscow at last?” he asked seriously.
— Да, да, а братья-масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? — сказал князь Андрей насмешливо. — Ну чтó Москва? Чтó мои? Приехали ли наконец в Москву? — спросил он серьезно.
“Yes, they have. Julie Drubetskáya told me so. I went to see them, but missed them. They have gone to your estate near Moscow.”
— Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.