On returning from a second inspection of the lines, Napoleon remarked:
Вернувшись после второй озабоченной поездки по линии, Наполеон сказал:
“The chessmen are set up, the game will begin tomorrow!”
— Шахматы поставлены, игра начнется завтра.
Having ordered punch and summoned de Beausset, he began to talk to him about Paris and about some changes he meant to make in the Empress’ household, surprising the prefect by his memory of minute details relating to the court.
Велев подать себе пуншу и призвав Боссе, он начал с ним разговор о Париже, о некоторых изменениях, которые он намерен был сделать в maison de l’impératrice, удивляя префекта своею памятливостью ко всем мелким подробностям придворных отношений.
He showed an interest in trifles, joked about de Beausset’s love of travel, and chatted carelessly, as a famous, self-confident surgeon who knows his job does when turning up his sleeves and putting on his apron while a patient is being strapped to the operating table. “The matter is in my hands and is clear and definite in my head. When the time comes to set to work I shall do it as no one else could, but now I can jest, and the more I jest and the calmer I am the more tranquil and confident you ought to be, and the more amazed at my genius.”
Он интересовался пустяками, шутил о любви к путешествиям Боссе и небрежно болтал так, как это делает знаменитый, уверенный и знающий свое дело оператор, в то время, как он засучивает рукава и надевает фартук, а больного привязывают к койке. — «Дело всё в моих руках и в голове, ясно и определенно. Когда надо будет приступить к делу, я сделаю его как никто другой, а теперь могу шутить, и чем больше я шучу и спокоен, тем больше вы должны быть уверены, спокойны и удивлены моему гению».
Having finished his second glass of punch, Napoleon went to rest before the serious business which, he considered, awaited him next day. He was so much interested in that task that he was unable to sleep, and in spite of his cold which had grown worse from the dampness of the evening, he went into the large division of the tent at three o’clock in the morning, loudly blowing his nose. He asked whether the Russians had not withdrawn, and was told that the enemy’s fires were still in the same places. He nodded approval.
Окончив свой второй стакан пунша, Наполеон пошел отдохнуть пред серьезным делом, которое, как ему казалось, предстояло ему на завтра. Он так интересовался этим предстоящим ему делом, что не мог спать и, несмотря на усилившийся от вечерней сырости насморк, в три часа ночи, громко сморкаясь, вышел в большое отделение палатки. Он спросил о том, не ушли ли русские? Ему отвечали, что неприятельские огни всё на тех же местах. Он одобрительно кивнул головой.
The adjutant in attendance came into the tent.
Дежурный адъютант вошел в палатку.
“Well, Rapp, do you think we shall do good business today?” Napoleon asked him.
— Eh bien, Rapp, croyez-vous, que nous ferons de bonnes affaires aujourd’hui? — обратился он к нему.
“Without doubt, sire,” replied Rapp.
— Sans aucun doute, Sire, — отвечал Рапп.
Napoleon looked at him.
Наполеон посмотрел на него.
“Do you remember, sire, what you did me the honor to say at Smolénsk?” continued Rapp. “The wine is drawn and must be drunk.”
— Vous rappelez-vous. Sire, ce que vous m'avez fait l'honneur de dire à Smolensk, — сказал Рапп, — le vin est tiré, il faut le boire.
Napoleon frowned and sat silent for a long time leaning his head on his hand.
Наполеон нахмурился и долго молча сидел опустив голову на руку.
“This poor army!” he suddenly remarked. “It has diminished greatly since Smolénsk. Fortune is frankly a courtesan, Rapp. I have always said so and I am beginning to experience it. But the Guards, Rapp, the Guards are intact?” he remarked interrogatively.
— Cette pauvre armée, — сказал он вдруг, — elle a bien diminué depuis Smolensk. La fortune est une franche courtisane, Rapp; je le disais toujours, et je commence à l’éprouver. Mais la garde, Rapp, la garde est intacte? — вопросительно сказал он.
“Yes, sire,” replied Rapp.
— Oui, Sire, — отвечал Рапп.
Napoleon took a lozenge, put it in his mouth, and glanced at his watch. He was not sleepy and it was still not nearly morning. It was impossible to give further orders for the sake of killing time, for the orders had all been given and were now being executed.
Наполеон взял пастильку, положил ее в рот и посмотрел на часы. Спать ему не хотелось, до утра было еще далеко; а чтоб убить время, распоряжений никаких нельзя уже было делать, потому что все были сделаны и приводились теперь в исполнение.
“Have the biscuits and rice been served out to the regiments of the Guards?” asked Napoleon sternly.
— A-t-on distribué les biscuits et le riz aux régiments de la garde? — строго спросил Наполеон.
“The rice too?”
— Mais le riz?
Rapp replied that he had given the Emperor’s order about the rice, but Napoleon shook his head in dissatisfaction as if not believing that his order had been executed. An attendant came in with punch. Napoleon ordered another glass to be brought for Rapp, and silently sipped his own.
Рапп отвечал, что он передал приказанья государя о рисе, но Наполеон недовольно покачал головой, как будто он не верил, чтобы приказание его было исполнено. Слуга вошел с пуншем. Наполеон велел подать другой стакан Раппу и молча отпивал глотки из своего.
“I have neither taste nor smell,” he remarked, sniffing at his glass. “This cold is tiresome. They talk about medicine—what is the good of medicine when it can’t cure a cold! Corvisart gave me these lozenges but they don’t help at all. What can doctors cure? One can’t cure anything. Our body is a machine for living. It is organized for that, it is its nature. Let life go on in it unhindered and let it defend itself, it will do more than if you paralyze it by encumbering it with remedies. Our body is like a perfect watch that should go for a certain time; the watchmaker cannot open it, he can only adjust it by fumbling, and that blindfold.... Yes, our body is just a machine for living, that is all.” And having entered on the path of definition, of which he was fond, Napoleon suddenly and unexpectedly gave a new one. “Do you know, Rapp, what military art is?” asked he. “It is the art of being stronger than the enemy at a given moment. That’s all.”
— У меня нет ни вкуса, ни обоняния, — сказал он, принюхиваясь к стакану. — Этот насморк надоел мне. Они толкуют про медицину. Какая медицина, когда они не могут вылечить насморка? Корвизар дал мне эти пастильки, но они ничего не помогают. Чтó они могут лечить? Лечить нельзя. Notre corps est une machine à vivre. Il est organisé pour cela, c'est de nature; laissez-у la vie à son aise, qu’elle s’y défende elle même: elle fera plus que si vous la paralysiez-en l’encombrant de remèdes. Notre corps est comme une montre parfaite qui doit aller un certain temps; l’horloger n’a pas la faculté de l’ouvrir, il ne peut la manier qu’à tâtons et les yeux bandés. Notre corps est une machine à vivre, voilà tout. И как будто вступив на путь определений, définitions, которые любил Наполеон, он неожиданно сделал новое определение. — Вы знаете ли, Рапп, чтó такое военное искусство? — спросил он. — Искусство быть сильнее неприятеля в известный момент. — Voilà tout.
Rapp made no reply.
Рапп ничего не ответил.
“Tomorrow we shall have to deal with Kutúzov!” said Napoleon. “We shall see! Do you remember at Braunau he commanded an army for three weeks and did not once mount a horse to inspect his entrenchments.... We shall see!”
— Demain nous allons avoir affaire à Koutouzoff! — сказал Наполеон. — Посмотрим! Помните, в Браунау он командовал армией и ни разу в три недели не сел на лошадь, чтоб осмотреть укрепления. Посмотрим!
He looked at his watch. It was still only four o’clock. He did not feel sleepy. The punch was finished and there was still nothing to do. He rose, walked to and fro, put on a warm overcoat and a hat, and went out of the tent. The night was dark and damp, a scarcely perceptible moisture was descending from above. Near by, the campfires were dimly burning among the French Guards, and in the distance those of the Russian line shone through the smoke. The weather was calm, and the rustle and tramp of the French troops already beginning to move to take up their positions were clearly audible.
Он поглядел на часы. Было еще только 4 часа. Спать не хотелось, пунш был допит, и делать всё-таки было нечего. Он встал, прошелся взад и вперед, надел теплый сюртук и шляпу, и вышел из палатки. Ночь была темная и сырая; чуть слышная сырость падала сверху. Костры не ярко горели вблизи, во французской гвардии, и далеко сквозь дым блестели по русской линии. Везде было тихо, и ясно слышались шорох и топот начавшегося уже движения французских войск для занятия позиции.
Napoleon walked about in front of his tent, looked at the fires and listened to these sounds, and as he was passing a tall guardsman in a shaggy cap, who was standing sentinel before his tent and had drawn himself up like a black pillar at sight of the Emperor, Napoleon stopped in front of him.
Наполеон прошелся перед палаткой, посмотрел на огни, прислушался к топоту, и проходя мимо высокого гвардейца, в мохнатой шапке, стоявшего часовым у его палатки, и как черный столб вытянувшегося при появлении императора, остановился против него.
“What year did you enter the service?” he asked with that affectation of military bluntness and geniality with which he always addressed the soldiers. The man answered the question.
— С которого года в службе? — спросил он с тою привычною аффектацией грубой и ласковой воинственности, с которою он всегда обращался с солдатами. Солдат отвечал ему.
“Ah! One of the old ones! Has your regiment had its rice?”
— Ah! un des vieux! Получили рис в полк?
“It has, Your Majesty.”
— Получили, ваше величество.
Napoleon nodded and walked away.
Наполеон кивнул головой и отошел от него.
At half-past five Napoleon rode to the village of Shevárdino.
————— В половине шестого, Наполеон верхом ехал к деревне Шевардину.
It was growing light, the sky was clearing, only a single cloud lay in the east. The abandoned campfires were burning themselves out in the faint morning light.
Начинало светать, небо расчистило, только одна туча лежала на востоке. Покинутые костры догорали в слабом свете утра.
On the right a single deep report of a cannon resounded and died away in the prevailing silence. Some minutes passed. A second and a third report shook the air, then a fourth and a fifth boomed solemnly near by on the right.
Вправо раздался густой одинокий пушечный выстрел, пронесся и замер среди общей тишины. Прошло несколько минут. Раздался второй, третий выстрел, заколебался воздух; четвертый, пятый раздались близко и торжественно где-то справа.
The first shots had not yet ceased to reverberate before others rang out and yet more were heard mingling with and overtaking one another.
Еще не отзвучали первые выстрелы, как раздались еще другие, еще и еще, сливаясь и перебивая один другой.
Napoleon with his suite rode up to the Shevárdino Redoubt where he dismounted. The game had begun.
Наполеон подъехал со свитой к Шевардинскому редуту и слез с лошади. Игра началась.