On returning to Górki after having seen Prince Andrew, Pierre ordered his groom to get the horses ready and to call him early in the morning, and then immediately fell asleep behind a partition in a corner Borís had given up to him.
Вернувшись от князя Андрея в Горки, Пьер, приказав берейтору приготовить лошадей и рано утром разбудить его, тотчас же заснул за перегородкой, в уголке, который Борис уступил ему.
Before he was thoroughly awake next morning everybody had already left the hut. The panes were rattling in the little windows and his groom was shaking him. “Your excellency! Your excellency! Your excellency!” he kept repeating pertinaciously while he shook Pierre by the shoulder without looking at him, having apparently lost hope of getting him to wake up.
Когда Пьер совсем очнулся на другое утро, в избе уже никого не было. Стекла дребезжали в маленьких окнах. Берейтор стоял, расталкивая его. — Ваше сиятельство, ваше сиятельство, ваше сиятельство... — упорно, не глядя на Пьера и видимо потеряв надежду разбудить его, раскачивая его за плечо, приговаривал берейтор.
“What? Has it begun? Is it time?” Pierre asked, waking up.
— Чтò? Началось? Пора? — заговорил Пьер проснувшись.
“Hear the firing,” said the groom, a discharged soldier. “All the gentlemen have gone out, and his Serene Highness himself rode past long ago.”
— Изволите слышать пальбу, — сказал берейтор, отставной солдат; — уже все господа повышли, сами светлейшие давно проехали.
Pierre dressed hastily and ran out to the porch. Outside all was bright, fresh, dewy, and cheerful. The sun, just bursting forth from behind a cloud that had concealed it, was shining, with rays still half broken by the clouds, over the roofs of the street opposite, on the dew-besprinkled dust of the road, on the walls of the houses, on the windows, the fence, and on Pierre’s horses standing before the hut. The roar of guns sounded more distinct outside. An adjutant accompanied by a Cossack passed by at a sharp trot.
Пьер поспешно оделся и выбежал на крыльцо. На дворе было ясно, свежо, росисто и весело. Солнце, только что вырвавшись из-за тучи, заслонявшей его, брызнуло до половины переломленными тучей лучами через крыши противуположной улицы, на покрытую росой пыль дороги, на стены домов, на окна забора и на лошадей Пьера, стоявших у избы. Гул пушек яснее слышался на дворе. По улице прорысил адъютант с казаком.
“It’s time, Count; it’s time!” cried the adjutant.
— Пора, граф, пора! — прокричал адъютант.
Telling the groom to follow him with the horses, Pierre went down the street to the knoll from which he had looked at the field of battle the day before. A crowd of military men was assembled there, members of the staff could be heard conversing in French, and Kutúzov’s gray head in a white cap with a red band was visible, his gray nape sunk between his shoulders. He was looking through a field glass down the highroad before him.
Приказав вести за собой лошадь, Пьер пошел по улице к кургану, с которого он вчера смотрел на поле сражения. На кургане этом была толпа военных и слышался французский говор штабных, и виднелась седая голова Кутузова, с его белою с красным околышем фуражкой и седым затылком, утонувшим в плечи. Кутузов смотрел в трубу вперед по большой дороге.
Mounting the steps to the knoll Pierre looked at the scene before him, spellbound by beauty. It was the same panorama he had admired from that spot the day before, but now the whole place was full of troops and covered by smoke clouds from the guns, and the slanting rays of the bright sun, rising slightly to the left behind Pierre, cast upon it through the clear morning air penetrating streaks of rosy, golden-tinted light and long dark shadows. The forest at the farthest extremity of the panorama seemed carved in some precious stone of a yellowish-green color; its undulating outline was silhouetted against the horizon and was pierced beyond Valúevo by the Smolénsk highroad crowded with troops. Nearer at hand glittered golden cornfields interspersed with copses. There were troops to be seen everywhere, in front and to the right and left. All this was vivid, majestic, and unexpected; but what impressed Pierre most of all was the view of the battlefield itself, of Borodinó and the hollows on both sides of the Kolochá.
Войдя по ступенькам входа на курган, Пьер взглянул впереди себя и замер от восхищенья пред красотою зрелища. Это была та же панорама, которою он любовался вчера с этого кургана; но теперь вся эта местность была покрыта войсками и дымами выстрелов, и косые лучи яркого солнца, поднимавшегося сзади левее Пьера, кидали на нее в чистом утреннем воздухе пронизывающий с золотым и розовым оттенком свет и темные, длинные тени. Дальние леса, заканчивающие панораму, точно высеченные из какого-то драгоценного желтозеленого камня, виднелись своею изогнутою чертой вершин на горизонте, и между ними за Валуевым прорезывалась большая Смоленская дорога, вся покрытая войсками. Ближе блестели золотые поля и перелески. Везде, спереди, справа и слева, виднелись войска. Всё это было оживленно, величественно и неожиданно; но то, чтò более всего поразило Пьера — это был вид самого поля сражения, Бородина и лощины над Колочею по обеим сторонам ее.
Above the Kolochá, in Borodinó and on both sides of it, especially to the left where the Vóyna flowing between its marshy banks falls into the Kolochá, a mist had spread which seemed to melt, to dissolve, and to become translucent when the brilliant sun appeared and magically colored and outlined everything. The smoke of the guns mingled with this mist, and over the whole expanse and through that mist the rays of the morning sun were reflected, flashing back like lightning from the water, from the dew, and from the bayonets of the troops crowded together by the riverbanks and in Borodinó. A white church could be seen through the mist, and here and there the roofs of huts in Borodinó as well as dense masses of soldiers, or green ammunition chests and ordnance. And all this moved, or seemed to move, as the smoke and mist spread out over the whole space. Just as in the mist-enveloped hollow near Borodinó, so along the entire line outside and above it and especially in the woods and fields to the left, in the valleys and on the summits of the high ground, clouds of powder smoke seemed continually to spring up out of nothing, now singly, now several at a time, some translucent, others dense, which, swelling, growing, rolling, and blending, extended over the whole expanse.
Над Колочею, в Бородине и по обеим сторонам его, особенно влево, там, где, в болотистых берегах, Вóйна впадает в Колочу, стоял туман, который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца, и волшебно окрашивает и очерчивает всё виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света, то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое-где крыши изб Бородина, кое-где сплошные массы солдат, кое-где зеленые ящики, пушки. И всё это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разростаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству.
These puffs of smoke and (strange to say) the sound of the firing produced the chief beauty of the spectacle.
Эти дымы выстрелов, и, странно сказать, звуки их производили главную красоту зрелища.
“Puff!”—suddenly a round compact cloud of smoke was seen merging from violet into gray and milky white, and “boom!” came the report a second later.
«Пуфф!» — вдруг виднелся круглый, плотный, играющий лиловым, серым и молочно-белым цветами — дым, и «бумм!» — раздавался через секунду звук этого дыма.
“Puff! puff!”—and two clouds arose pushing one another and blending together; and “boom, boom!” came the sounds confirming what the eye had seen.
«Пуф-пуф», поднимались два дыма, толкаясь и сливаясь; и «бум-бум» подтверждали звуки то, чтò видел глаз.
Pierre glanced round at the first cloud, which he had seen as a round compact ball, and in its place already were balloons of smoke floating to one side, and—“puff” (with a pause)—“puff, puff!” three and then four more appeared and then from each, with the same interval—“boom—boom, boom!” came the fine, firm, precise sounds in reply. It seemed as if those smoke clouds sometimes ran and sometimes stood still while woods, fields, and glittering bayonets ran past them. From the left, over fields and bushes, those large balls of smoke were continually appearing followed by their solemn reports, while nearer still, in the hollows and woods, there burst from the muskets small cloudlets that had no time to become balls, but had their little echoes in just the same way. “Trakh-ta-ta-takh!” came the frequent crackle of musketry, but it was irregular and feeble in comparison with the reports of the cannon.
Пьер оглядывался на первый дым, который он оставил округлым, плотным мячиком, и уже на месте его были шары дыма, тянущегося в сторону и пуф... (с остановкой) пуф-пуф — зарождались еще три, еще четыре, и на каждый с теми же расстановками бум... бум-бум-бум — отвечали красивые, твердые, верные звуки. Казалось то, что дымы эти бежали, то, что они стояли, и мимо них бежали леса, поля и блестящие штыки. С левой стороны по полям и кустам беспрестанно зарождались эти большие дымы с своими торжественными отголосками, и, ближе еще по низам и лесам вспыхивали маленькие, не успевавшие округляться дымки ружей, и точно так же давали свои маленькие отголоски. Трах-та-та-тах, — трещали ружья хотя и часто, но неправильно и бедно в сравнении с орудийными выстрелами.
Pierre wished to be there with that smoke, those shining bayonets, that movement, and those sounds. He turned to look at Kutúzov and his suite, to compare his impressions with those of others. They were all looking at the field of battle as he was, and, as it seemed to him, with the same feelings. All their faces were now shining with that latent warmth of feeling Pierre had noticed the day before and had fully understood after his talk with Prince Andrew.
Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки, это движенье, эти звуки. Он оглянулся на Кутузова и на его свиту, чтобы сверить свое впечатление с другими. Все точно так же, как и он, и, как ему казалось, с тем же чувством смотрели вперед на поле сражения. На всех лицах светилась теперь та скрытая теплота (chaleur latente) чувства, которое Пьер замечал вчера и которое он понял совершенно после своего разговора с князем Андреем.
“Go, my dear fellow, go... and Christ be with you!” Kutúzov was saying to a general who stood beside him, not taking his eye from the battlefield.
— Поезжай, голубчик, поезжай, Христос с тобой, — говорил Кутузов, не спуская глаз с поля сражения, генералу, стоявшему подле него.
Having received this order the general passed by Pierre on his way down the knoll.
Выслушав приказание, генерал этот прошел мимо Пьера, к сходу с кургана.
“To the crossing!” said the general coldly and sternly in reply to one of the staff who asked where he was going.
— К переправе! — холодно и строго сказал генерал в ответ на вопрос одного из штабных, куда он едет.
“I’ll go there too, I too!” thought Pierre, and followed the general.
«И я, и я», подумал Пьер и пошел по направлению за генералом.
The general mounted a horse a Cossack had brought him. Pierre went to his groom who was holding his horses and, asking which was the quietest, clambered onto it, seized it by the mane, and turning out his toes pressed his heels against its sides and, feeling that his spectacles were slipping off but unable to let go of the mane and reins, he galloped after the general, causing the staff officers to smile as they watched him from the knoll.
Генерал садился на лошадь, которую подал ему казак. Пьер подошел к своему берейтору, державшему лошадей. Спросив, которая посмирнее, Пьер влез на лошадь, схватился за гриву, прижал каблуки вывернутых ног к животу лошади, и чувствуя, что очки его спадàют и что он не в силах отнять рук от гривы и поводьев, поскакал за генералом, возбуждая улыбки штабных, с кургана смотревших на него.