Several tens of thousands of the slain lay in diverse postures and various uniforms on the fields and meadows belonging to the Davýdov family and to the crown serfs—those fields and meadows where for hundreds of years the peasants of Borodinó, Górki, Shevárdino, and Semënovsk had reaped their harvests and pastured their cattle. At the dressing stations the grass and earth were soaked with blood for a space of some three acres around. Crowds of men of various arms, wounded and unwounded, with frightened faces, dragged themselves back to Mozháysk from the one army and back to Valúevo from the other. Other crowds, exhausted and hungry, went forward led by their officers. Others held their ground and continued to fire.
Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, принадлежавших господам Давыдовым и казенным крестьянам, на тех полях и лугах, на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского. На перевязочных пунктах, на десятину места, трава и земля были пропитаны кровью. Толпы раненых и нераненых разных команд людей, с испуганными лицами, с одной стороны брели назад к Можайску, с другой стороны назад к Валуеву. Другие толпы, измученные и голодные, ведомые начальниками, шли вперед. Третьи стояли на местах и продолжали стрелять.
Over the whole field, previously so gaily beautiful with the glitter of bayonets and cloudlets of smoke in the morning sun, there now spread a mist of damp and smoke and a strange acid smell of saltpeter and blood. Clouds gathered and drops of rain began to fall on the dead and wounded, on the frightened, exhausted, and hesitating men, as if to say: “Enough, men! Enough! Cease... bethink yourselves! What are you doing?”
Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма, и пахло странною кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте... Опомнитесь. Чтò вы делаете?»
To the men of both sides alike, worn out by want of food and rest, it began equally to appear doubtful whether they should continue to slaughter one another; all the faces expressed hesitation, and the question arose in every soul: “For what, for whom, must I kill and be killed?... You may go and kill whom you please, but I don’t want to do so any more!” By evening this thought had ripened in every soul. At any moment these men might have been seized with horror at what they were doing and might have thrown up everything and run away anywhere.
Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, чтò хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, чтò они делали, бросить всё и побежать куда попало.
But though toward the end of the battle the men felt all the horror of what they were doing, though they would have been glad to leave off, some incomprehensible, mysterious power continued to control them, and they still brought up the charges, loaded, aimed, and applied the match, though only one artilleryman survived out of every three, and though they stumbled and panted with fatigue, perspiring and stained with blood and powder. The cannon balls flew just as swiftly and cruelly from both sides, crushing human bodies, and that terrible work which was not done by the will of a man but at the will of Him who governs men and worlds continued.
Но хотя уже к концу сражения люди чувствовали весь ужас своего поступка, хотя они и рады бы были перестать, какая-то непонятная, таинственная сила еще продолжала руководить ими, и запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по одному на три, артиллеристы, хотя и спотыкаясь и задыхаясь от усталости, приносили заряды, заряжали, наводили, прикладывали фитили; и ядра также быстро и жестоко перелетали с обеих сторон и расплюскивали человеческое тело, и продолжало совершаться то страшное дело, которое совершается не по воле людей, а по воле Того, Кто руководит людьми и мирами.
Anyone looking at the disorganized rear of the Russian army would have said that, if only the French made one more slight effort, it would disappear; and anyone looking at the rear of the French army would have said that the Russians need only make one more slight effort and the French would be destroyed. But neither the French nor the Russians made that effort, and the flame of battle burned slowly out.
Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стòит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет; и тот, кто посмотрел бы на зады французов, сказал бы, что русским стòит сделать еще одно маленькое усилие, и французы погибли. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.
The Russians did not make that effort because they were not attacking the French. At the beginning of the battle they stood blocking the way to Moscow and they still did so at the end of the battle as at the beginning. But even had the aim of the Russians been to drive the French from their positions, they could not have made this last effort, for all the Russian troops had been broken up, there was no part of the Russian army that had not suffered in the battle, and though still holding their positions they had lost ONE HALF of their army.
Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения, они только стояли по дороге в Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла в том, чтобы сбить французов, они не могли сделать это последнее усилие, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войска, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли ПОЛОВИНУ своего войска.
The French, with the memory of all their former victories during fifteen years, with the assurance of Napoleon’s invincibility, with the consciousness that they had captured part of the battlefield and had lost only a quarter of their men and still had their Guards intact, twenty thousand strong, might easily have made that effort. The French who had attacked the Russian army in order to drive it from its position ought to have made that effort, for as long as the Russians continued to block the road to Moscow as before, the aim of the French had not been attained and all their efforts and losses were in vain. But the French did not make that effort. Some historians say that Napoleon need only have used his Old Guards, who were intact, and the battle would have been won. To speak of what would have happened had Napoleon sent his Guards is like talking of what would happen if autumn became spring. It could not be. Napoleon did not give his Guards, not because he did not want to, but because it could not be done. All the generals, officers, and soldiers of the French army knew it could not be done, because the flagging spirit of the troops would not permit it.
Французам, с воспоминанием всех прежних пятнадцатилетних побед, с уверенностью в непобедимости Наполеона, с сознанием того, что они завладели частью поля сраженья, что они потеряли только одну четверть людей, и что у них еще есть двадцатитысячная, нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиции, должно было сделать это усилие, потому что до тех пор, пока русские, точно так же как и до сражения, загораживали дорогу в Москву, цель французов не была достигнута, и все их усилия и потери пропали даром. Но французы не сделали этого усилия. Некоторые историки говорят, что Наполеону стòило дать свою нетронутую старую гвардию, для того, чтобы сражение было выиграно. Говорить о том, чтò бы было, если бы Наполеон дал свою гвардию, всё равно, что говорить о том, чтò бы было, если б осенью сделалась весна. Этого не могло быть. Не Наполеон не дал своей гвардии, потому что он не захотел этого, но этого нельзя было сделать. Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого.
It was not Napoleon alone who had experienced that nightmare feeling of the mighty arm being stricken powerless, but all the generals and soldiers of his army whether they had taken part in the battle or not, after all their experience of previous battles—when after one tenth of such efforts the enemy had fled—experienced a similar feeling of terror before an enemy who, after losing HALF his men, stood as threateningly at the end as at the beginning of the battle. The moral force of the attacking French army was exhausted. Not that sort of victory which is defined by the capture of pieces of material fastened to sticks, called standards, and of the ground on which the troops had stood and were standing, but a moral victory that convinces the enemy of the moral superiority of his opponent and of his own impotence was gained by the Russians at Borodinó. The French invaders, like an infuriated animal that has in its onslaught received a mortal wound, felt that they were perishing, but could not stop, any more than the Russian army, weaker by one half, could help swerving. By impetus gained, the French army was still able to roll forward to Moscow, but there, without further effort on the part of the Russians, it had to perish, bleeding from the mortal wound it had received at Borodinó. The direct consequence of the battle of Borodinó was Napoleon’s senseless flight from Moscow, his retreat along the old Smolénsk road, the destruction of the invading army of five hundred thousand men, and the downfall of Napoleonic France, on which at Borodinó for the first time the hand of an opponent of stronger spirit had been laid.
Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро-меньших усилий, неприятель бежал) испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв ПОЛОВИНУ войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка, французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой, Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия, и погибель Наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника.