Book Eleven: 1812 · Том третий, часть третья
Absolute continuity of motion is not comprehensible to the human mind. Laws of motion of any kind become comprehensible to man only when he examines arbitrarily selected elements of that motion; but at the same time, a large proportion of human error comes from the arbitrary division of continuous motion into discontinuous elements. There is a well-known, so-called sophism of the ancients consisting in this, that Achilles could never catch up with a tortoise he was following, in spite of the fact that he traveled ten times as fast as the tortoise. By the time Achilles has covered the distance that separated him from the tortoise, the tortoise has covered one tenth of that distance ahead of him: when Achilles has covered that tenth, the tortoise has covered another one hundredth, and so on forever. This problem seemed to the ancients insoluble. The absurd answer (that Achilles could never overtake the tortoise) resulted from this: that motion was arbitrarily divided into discontinuous elements, whereas the motion both of Achilles and of the tortoise was continuous.
Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно-взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого-то произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы, проистекает большая часть человеческих заблуждений. Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Ахиллес никогда не догонит впереди идущую черепаху, несмотря на то, что Ахиллес идет в десять раз скорее черепахи: как только Ахиллес пройдет пространство, отделяющее его от черепахи, черепаха пройдет впереди его одну десятую этого пространства; Ахиллес пройдет эту десятую, черепаха пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Ахиллес никогда не догонит черепаху) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Ахиллеса и черепахи совершалось непрерывно.
By adopting smaller and smaller elements of motion we only approach a solution of the problem, but never reach it. Only when we have admitted the conception of the infinitely small, and the resulting geometrical progression with a common ratio of one tenth, and have found the sum of this progression to infinity, do we reach a solution of the problem. A modern branch of mathematics having achieved the art of dealing with the infinitely small can now yield solutions in other more complex problems of motion which used to appear insoluble.
Принимая всё более и более мелкие единицы движения, мы только приближаемся к решению вопроса, но никогда не достигаем его. Только допустив бесконечно-малую величину и восходящую от нее прогрессию до одной десятой, и взяв сумму этой геометрической прогрессии, мы достигаем решения вопроса. Новая отрасль математики, достигнув искусства обращаться с бесконечно-малыми величинами, и в других более сложных вопросах движения дает теперь ответы на вопросы, казавшиеся неразрешимыми.
This modern branch of mathematics, unknown to the ancients, when dealing with problems of motion admits the conception of the infinitely small, and so conforms to the chief condition of motion (absolute continuity) and thereby corrects the inevitable error which the human mind cannot avoid when it deals with separate elements of motion instead of examining continuous motion.
Эта новая, неизвестная древним, отрасль математики, при рассмотрении вопросов движения, допуская бесконечно-малые величины, т. е. такие, при которых восстановляется главное условие движения (абсолютная непрерывность) тем самым исправляет ту неизбежную ошибку, которую ум человеческий не может не делать, рассматривая вместо непрерывного движения отдельные единицы движения.
In seeking the laws of historical movement just the same thing happens. The movement of humanity, arising as it does from innumerable arbitrary human wills, is continuous.
В отыскании законов исторического движения происходит совершенно то же. Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.
To understand the laws of this continuous movement is the aim of history. But to arrive at these laws, resulting from the sum of all those human wills, man’s mind postulates arbitrary and disconnected units. The first method of history is to take an arbitrarily selected series of continuous events and examine it apart from others, though there is and can be no beginning to any event, for one event always flows uninterruptedly from another. The second method is to consider the actions of some one man—a king or a commander—as equivalent to the sum of many individual wills; whereas the sum of individual wills is never expressed by the activity of a single historic personage.
Постижение законов этого движения есть цель истории. Но для того, чтобы постигнуть законы непрерывного движения суммы всех произволов людей, ум человеческий допускает произвольные, прерывные единицы. Первый прием истории сострит в том, чтобы, взяв произвольный ряд непрерывных событий, рассматривать его отдельно от других, тогда как нет и не может быть начала никакого события, а всегда одно событие непрерывно вытекает из другого. Второй прием состоит в том, чтобы рассматривать действия одного человека, царя, полководца, как сумму произволов людей, тогда как сумма произволов людских никогда не выражается в деятельности одного исторического лица.
Historical science in its endeavor to draw nearer to truth continually takes smaller and smaller units for examination. But however small the units it takes, we feel that to take any unit disconnected from others, or to assume a beginning of any phenomenon, or to say that the will of many men is expressed by the actions of any one historic personage, is in itself false.
Историческая наука в движении своем постоянно принимает всё меньшие и меньшие единицы для рассмотрения и этим путем стремится приблизиться к истине. Но как ни мелки единицы, которые принимает история, мы чувствуем, что допущение единицы, отделенной от другой, допущение начала какого-нибудь явления и допущение того, что произволы всех людей выражаются в действиях одного исторического лица, ложны сами в себе.
It needs no critical exertion to reduce utterly to dust any deductions drawn from history. It is merely necessary to select some larger or smaller unit as the subject of observation—as criticism has every right to do, seeing that whatever unit history observes must always be arbitrarily selected.
Всякий вывод истории, без малейшего усилия со стороны критики, распадается как прах, ничего не оставляя за собой, только вследствие того, что критика избирает за предмет наблюдения бòльшую или меньшую прерывную единицу; на что она всегда имеет право, так как взятая историческая единица всегда произвольна.
Only by taking infinitesimally small units for observation (the differential of history, that is, the individual tendencies of men) and attaining to the art of integrating them (that is, finding the sum of these infinitesimals) can we hope to arrive at the laws of history.
Только допустив бесконечно-малую единицу для наблюдения — дифференциал истории, т. е. однородные влечения людей и достигнув искусства интегрировать (брать суммы этих бесконечно-малых), мы можем надеяться на постигновение законов истории. —————
The first fifteen years of the nineteenth century in Europe present an extraordinary movement of millions of people. Men leave their customary pursuits, hasten from one side of Europe to the other, plunder and slaughter one another, triumph and are plunged in despair, and for some years the whole course of life is altered and presents an intensive movement which first increases and then slackens. What was the cause of this movement, by what laws was it governed? asks the mind of man.
Первые 15 лет XIX столетия в Европе представляют необыкновенное движение миллионов людей. Люди оставляют свои обычные занятия, стремятся с одной стороны Европы в другую, грабят, убивают один другого, торжествуют и отчаиваются, и весь ход жизни на несколько лет изменяется и представляет усиленное движение, которое сначала идет возрастая, потом ослабевая. — Какая причина этого движения, или по каким законам происходило оно? спрашивает ум человеческий.
The historians, replying to this question, lay before us the sayings and doings of a few dozen men in a building in the city of Paris, calling these sayings and doings “the Revolution”; then they give a detailed biography of Napoleon and of certain people favorable or hostile to him; tell of the influence some of these people had on others, and say: that is why this movement took place and those are its laws.
Историки, отвечая на этот вопрос, излагают нам деяния и речи нескольких десятков людей, в одном из зданий города Парижа, называя эти деяния и речи словом революция; потом дают подробную биографию Наполеона и некоторых сочувственных и враждебных ему лиц, рассказывают о влиянии одних из этих лиц на другие и говорят: вот отчего произошло это движение, и вот законы его.
But the mind of man not only refuses to believe this explanation, but plainly says that this method of explanation is fallacious, because in it a weaker phenomenon is taken as the cause of a stronger. The sum of human wills produced the Revolution and Napoleon, and only the sum of those wills first tolerated and then destroyed them.
Но ум человеческий не только отказывается верить в это объяснение; но прямо говорит, что прием объяснения не верен, потому что при этом объяснении слабейшее явление принимается за причину сильнейшего. Сумма людских произволов сделала и революцию и Наполеона, и только сумма этих произволов терпела их и уничтожила.
“But every time there have been conquests there have been conquerors; every time there has been a revolution in any state there have been great men,” says history. And, indeed, human reason replies: every time conquerors appear there have been wars, but this does not prove that the conquerors caused the wars and that it is possible to find the laws of a war in the personal activity of a single man. Whenever I look at my watch and its hands point to ten, I hear the bells of the neighboring church; but because the bells begin to ring when the hands of the clock reach ten, I have no right to assume that the movement of the bells is caused by the position of the hands of the watch.
«Но всякий раз, когда были завоевания, были завоеватели; всякий раз, когда делались перевороты в государстве, были великие люди», говорит история. Действительно, всякий раз, когда являлись завоеватели, были и войны, отвечает ум человеческий, но это не доказывает, чтобы завоеватели были причинами войн, и чтобы возможно было найти законы войны в личной деятельности одного человека. Всякий раз, когда я, глядя на свои часы, вижу, что стрелка подошла к 10, я слышу, что в соседней церкви начинается благовест, но из того, что всякий раз, чтò стрелка приходит на 10 часов тогда, как начинается благовест, я не имею права заключить, что положение стрелки есть причина движения колоколов.
Whenever I see the movement of a locomotive I hear the whistle and see the valves opening and wheels turning; but I have no right to conclude that the whistling and the turning of wheels are the cause of the movement of the engine.
Всякий раз, как я вижу движение паровоза, я слышу звук свиста, вижу открытие клапана и движение колес; но из этого я не имею права заключить, что свист и движение колес суть причины движения паровоза.
The peasants say that a cold wind blows in late spring because the oaks are budding, and really every spring cold winds do blow when the oak is budding. But though I do not know what causes the cold winds to blow when the oak buds unfold, I cannot agree with the peasants that the unfolding of the oak buds is the cause of the cold wind, for the force of the wind is beyond the influence of the buds. I see only a coincidence of occurrences such as happens with all the phenomena of life, and I see that however much and however carefully I observe the hands of the watch, and the valves and wheels of the engine, and the oak, I shall not discover the cause of the bells ringing, the engine moving, or of the winds of spring. To that I must entirely change my point of view and study the laws of the movement of steam, of the bells, and of the wind. History must do the same. And attempts in this direction have already been made.
Крестьяне говорят, что поздней весной дует холодный ветер, потому что почка дуба развертывается, и действительно всякую весну дует холодный ветер, когда развертывается дуб. Но хотя причина дующего при развертываньи дуба холодного ветра мне неизвестна, я не могу согласиться с крестьянами в том, что причина холодного ветра есть развертыванье почки дуба потому только, что сила ветра находится вне влияний почки. Я вижу только совпадение тех условий, которые бывают во всяком жизненном явлении и вижу, что, сколько бы и как бы подробно я ни наблюдал стрелку часов, клапан и колеса паровоза и почку дуба, я не узнаю причину благовеста, движения паровоза и весеннего ветра. Для этого я должен изменить совершенно свою точку наблюдения и изучать законы движения пара, колокола и ветра. То же должна сделать история. И попытки этого уже были сделаны.
To study the laws of history we must completely change the subject of our observation, must leave aside kings, ministers, and generals, and study the common, infinitesimally small elements by which the masses are moved. No one can say in how far it is possible for man to advance in this way toward an understanding of the laws of history; but it is evident that only along that path does the possibility of discovering the laws of history lie, and that as yet not a millionth part as much mental effort has been applied in this direction by historians as has been devoted to describing the actions of various kings, commanders, and ministers and propounding the historians’ own reflections concerning these actions.
Для изучения законов истории, мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами. Никто не может сказать, на сколько дано человеку достигнуть этим путем понимания законов истории; но очевидно, что на этом пути только лежит возможность уловления исторических законов; и что на этом пути не положено еще умом человеческим одной миллионной доли тех усилий, которые положены историками на описание деяний различных царей, полководцев и министров, и на изложение своих соображений по случаю этих деяний.