Toward the end of the battle of Borodinó, Pierre, having run down from Raévski’s battery a second time, made his way through a gully to Knyazkóvo with a crowd of soldiers, reached the dressing station, and seeing blood and hearing cries and groans hurried on, still entangled in the crowds of soldiers.
Во второй раз, уже в конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер с толпами солдат направился по оврагу к Князькову, дошел до перевязочного пункта и, увидав кровь и услыхав крики и стоны, поспешно пошел дальше, замешавшись в толпы солдат.
The one thing he now desired with his whole soul was to get away quickly from the terrible sensations amid which he had lived that day and return to ordinary conditions of life and sleep quietly in a room in his own bed. He felt that only in the ordinary conditions of life would he be able to understand himself and all he had seen and felt. But such ordinary conditions of life were nowhere to be found.
Одно, чего желал теперь Пьер всеми силами своей души, было то, чтобы выйти поскорее из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день, вернуться к обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только в обычных условиях жизни он чувствовал, что будет в состоянии понять самого себя и всё то, чтò он видел и испытал. Но этих обычных условий жизни нигде не было.
Though shells and bullets did not whistle over the road along which he was going, still on all sides there was what there had been on the field of battle. There were still the same suffering, exhausted, and sometimes strangely indifferent faces, the same blood, the same soldiers’ overcoats, the same sounds of firing which, though distant now, still aroused terror, and besides this there were the foul air and the dust.
Хотя ядра и пули не свистали здесь по дороге, по которой он шел, но со всех сторон было то же, что было там на поле сражения. Те же были страдающие, измученные и иногда странно-равнодушные лица, та же кровь, те же солдатские шинели, те же звуки стрельбы, хотя и отдаленной, но всё еще наводящей ужас; кроме того была духота и пыль.
Having gone a couple of miles along the Mozháysk road, Pierre sat down by the roadside.
Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее.
Dusk had fallen, and the roar of guns died away. Pierre lay leaning on his elbow for a long time, gazing at the shadows that moved past him in the darkness. He was continually imagining that a cannon ball was flying toward him with a terrific whizz, and then he shuddered and sat up. He had no idea how long he had been there. In the middle of the night three soldiers, having brought some firewood, settled down near him and began lighting a fire.
Сумерки спустились на землю, и гул орудий затих. Пьер, облокотившись на руку, лег и лежал так долго, глядя на продвигавшиеся мимо него в темноте тени. Беспрестанно ему казалось, что с страшным свистом налетало на него ядро; он вздрагивал и приподнимался. Он не помнил, сколько времени он пробыл тут. В середине ночи трое солдат, притащив сучьев, поместились подле него и стали разводить огонь.
The soldiers, who threw sidelong glances at Pierre, got the fire to burn and placed an iron pot on it into which they broke some dried bread and put a little dripping. The pleasant odor of greasy viands mingled with the smell of smoke. Pierre sat up and sighed. The three soldiers were eating and talking among themselves, taking no notice of him.
Солдаты, покосившись на Пьера, развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала. Приятный запах съестного и жирного яства слился с запахом дыма. Пьер приподнялся и вздохнул. Солдаты (их было трое) ели, не обращая внимания на Пьера, и разговаривали между собой.
“And who may you be?” one of them suddenly asked Pierre, evidently meaning what Pierre himself had in mind, namely: “If you want to eat we’ll give you some food, only let us know whether you are an honest man.”
— Да ты из каких будешь? — вдруг обратился к Пьеру один из солдат, очевидно под этим вопросом подразумевая то, чтò и думал Пьер, именно: ежели ты есть хочешь, мы дадим, только скажи, честный ли ты человек?
“I, I...” said Pierre, feeling it necessary to minimize his social position as much as possible so as to be nearer to the soldiers and better understood by them. “By rights I am a militia officer, but my men are not here. I came to the battle and have lost them.”
— Я? я?... — сказал Пьер, чувствуя необходимость умалить как можно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат. — Я по настоящему ополченный офицер, только моей дружины тут нет; я приезжал на сраженье, и потерял своих.
“There now!” said one of the soldiers.
— Вишь ты! — сказал один из солдат.
Another shook his head.
Другой солдат покачал головой.
“Would you like a little mash?” the first soldier asked, and handed Pierre a wooden spoon after licking it clean.
— Чтò ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! — сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.
Pierre sat down by the fire and began eating the mash, as they called the food in the cauldron, and he thought it more delicious than any food he had ever tasted. As he sat bending greedily over it, helping himself to large spoonfuls and chewing one after another, his face was lit up by the fire and the soldiers looked at him in silence.
Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел. В то время как он жадно, нагнувшись над котелком, забирая большие ложки, пережевывал одну за другою и лицо его было видно в свете огня, солдаты молча смотрели на него.
“Where have you to go to? Tell us!” said one of them.
— Тебе куды надо-то? Ты скажи! — спросил опять один из них.
“To Mozháysk.”
— Мне в Можайск.
“You’re a gentleman, aren’t you?”
— Ты, стало, барин?
“And what’s your name?”
— А как звать?
“Peter Kirílych.”
— Петр Кирилович.
“Well then, Peter Kirílych, come along with us, we’ll take you there.”
— Ну, Петр Кирилович, пойдем, мы тебя отведем.
In the total darkness the soldiers walked with Pierre to Mozháysk.
В совершенной темноте солдаты вместе с Пьером пошли к Можайску.
By the time they got near Mozháysk and began ascending the steep hill into the town, the cocks were already crowing. Pierre went on with the soldiers, quite forgetting that his inn was at the bottom of the hill and that he had already passed it. He would not soon have remembered this, such was his state of forgetfulness, had he not halfway up the hill stumbled upon his groom, who had been to look for him in the town and was returning to the inn. The groom recognized Pierre in the darkness by his white hat.
Уже петухи пели, когда они дошли до Можайска, и стали подниматься на крутую городскую гору. Пьер шел вместе с солдатами, совершенно забыв, что его постоялый двор был внизу под горою и что он уже прошел его. Он бы не вспомнил этого (в таком он находился состоянии потерянности), ежели бы с ним не столкнулся на половине горы его берейтор, ходивший его отыскивать по городу и возвращавшийся назад к своему постоялому двору. Берейтор узнал Пьера по его шляпе, белевшей в темноте.
“Your excellency!” he said. “Why, we were beginning to despair! How is it you are on foot? And where are you going, please?”
— Ваше сиятельство, — проговорил он, — а уж мы отчаялись. Чтò ж вы пешком? Куда же вы, пожалуйте!
“Oh, yes!” said Pierre.
— Ах да, — сказал Пьер.
The soldiers stopped.
Солдаты приостановились.
“So you’ve found your folk?” said one of them. “Well, good-by, Peter Kirílych—isn’t it?” “Good-by, Peter Kirílych!” Pierre heard the other voices repeat.
— Ну чтò, нашел своих? — сказал один из них. — Ну, прощавай! Петр Кирилович, кажись? — Прощавай, Петр Кирилович! — сказали другие голоса.
“Good-by!” he said and turned with his groom toward the inn.
— Прощайте, — сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
“I ought to give them something!” he thought, and felt in his pocket. “No, better not!” said another, inner voice.
«Надо дать им!» подумал Пьер, взявшись за карман. — «Нет, не надо», сказал ему какой-то голос.
There was not a room to be had at the inn, they were all occupied. Pierre went out into the yard and, covering himself up head and all, lay down in his carriage.
В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.