Scarcely had Pierre laid his head on the pillow before he felt himself falling asleep, but suddenly, almost with the distinctness of reality, he heard the boom, boom, boom of firing, the thud of projectiles, groans and cries, and smelled blood and powder, and a feeling of horror and dread of death seized him. Filled with fright he opened his eyes and lifted his head from under his cloak. All was tranquil in the yard. Only someone’s orderly passed through the gateway, splashing through the mud, and talked to the innkeeper. Above Pierre’s head some pigeons, disturbed by the movement he had made in sitting up, fluttered under the dark roof of the penthouse. The whole courtyard was permeated by a strong peaceful smell of stable yards, delightful to Pierre at that moment. He could see the clear starry sky between the dark roofs of two penthouses.
Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум-бум-бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из-под шинели. Всё было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой-то денщик. Над головой Пьера, под темною изнанкою тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое, звездное небо.
“Thank God, there is no more of that!” he thought, covering up his head again. “Oh, what a terrible thing is fear, and how shamefully I yielded to it! But they... they were steady and calm all the time, to the end...” thought he. They, in Pierre’s mind, were the soldiers, those who had been at the battery, those who had given him food, and those who had prayed before the icon. They, those strange men he had not previously known, stood out clearly and sharply from everyone else.
«Слава Богу, что этого нет больше», подумал Пьер, опять закрываясь с головой. «О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они... они всё время до конца были тверды, спокойны»... подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты, те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они — эти странные, неведомые ему доселе люди, они ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.
“To be a soldier, just a soldier!” thought Pierre as he fell asleep, “to enter communal life completely, to be imbued by what makes them what they are. But how to cast off all the superfluous, devilish burden of my outer man? There was a time when I could have done it. I could have run away from my father, as I wanted to. Or I might have been sent to serve as a soldier after the duel with Dólokhov.” And the memory of the dinner at the English Club when he had challenged Dólokhov flashed through Pierre’s mind, and then he remembered his benefactor at Torzhók. And now a picture of a solemn meeting of the lodge presented itself to his mind. It was taking place at the English Club and someone near and dear to him sat at the end of the table. “Yes, that is he! It is my benefactor. But he died!” thought Pierre. “Yes, he died, and I did not know he was alive. How sorry I am that he died, and how glad I am that he is alive again!” On one side of the table sat Anatole, Dólokhov, Nesvítski, Denísov, and others like them (in his dream the category to which these men belonged was as clearly defined in his mind as the category of those he termed they), and he heard those people, Anatole and Dólokhov, shouting and singing loudly; yet through their shouting the voice of his benefactor was heard speaking all the time and the sound of his words was as weighty and uninterrupted as the booming on the battlefield, but pleasant and comforting. Pierre did not understand what his benefactor was saying, but he knew (the categories of thoughts were also quite distinct in his dream) that he was talking of goodness and the possibility of being what they were. And they with their simple, kind, firm faces surrounded his benefactor on all sides. But though they were kindly they did not look at Pierre and did not know him. Wishing to speak and to attract their attention, he got up, but at that moment his legs grew cold and bare.
«Солдатом быть, просто солдатом!» думал Пьер, засыпая. «Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя всё это лишнее, дьявольское, всё бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». — И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто-то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да, ведь он умер?» подумал Пьер. «Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкой, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов, громко кричали, пели; но из-за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, чтò говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.
He felt ashamed, and with one arm covered his legs from which his cloak had in fact slipped. For a moment as he was rearranging his cloak Pierre opened his eyes and saw the same penthouse roofs, posts, and yard, but now they were all bluish, lit up, and glittering with frost or dew.
Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но всё это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.
“It is dawn,” thought Pierre. “But that’s not what I want. I want to hear and understand my benefactor’s words.” Again he covered himself up with his cloak, but now neither the lodge nor his benefactor was there. There were only thoughts clearly expressed in words, thoughts that someone was uttering or that he himself was formulating.
«Рассветает», подумал Пьер. «Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто-то говорил или сам передумывал Пьер.
Afterwards when he recalled those thoughts Pierre was convinced that someone outside himself had spoken them, though the impressions of that day had evoked them. He had never, it seemed to him, been able to think and express his thoughts like that when awake.
Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он на яву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.
“To endure war is the most difficult subordination of man’s freedom to the law of God,” the voice had said. “Simplicity is submission to the will of God; you cannot escape from Him. And they are simple. They do not talk, but act. The spoken word is silver but the unspoken is golden. Man can be master of nothing while he fears death, but he who does not fear it possesses all. If there were no suffering, man would not know his limitations, would not know himself. The hardest thing (Pierre went on thinking, or hearing, in his dream) is to be able in your soul to unite the meaning of all. To unite all?” he asked himself. “No, not to unite. Thoughts cannot be united, but to harness all these thoughts together is what we need! Yes, one must harness them, must harness them!” he repeated to himself with inward rapture, feeling that these words and they alone expressed what he wanted to say and solved the question that tormented him.
«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам Бога», говорил голос. «Простота есть покорность Богу; от Него не уйдешь. И они просты. Они не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а не сказанное — золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит всё. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер), состоит в том, чтоб уметь соединять в душе своей значение всего. Всё соединить?» сказал себе Пьер. — «Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли, вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо!» с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, чтò он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
“Yes, one must harness, it is time to harness.”
— Да, сопрягать надо, пора сопрягать.
“Time to harness, time to harness, your excellency! Your excellency!” some voice was repeating. “We must harness, it is time to harness....”
— Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, — повторил какой-то голос, — запрягать надо, пора запрягать...
It was the voice of the groom, trying to wake him. The sun shone straight into Pierre’s face. He glanced at the dirty innyard in the middle of which soldiers were watering their lean horses at the pump while carts were passing out of the gate. Pierre turned away with repugnance, and closing his eyes quickly fell back on the carriage seat. “No, I don’t want that, I don’t want to see and understand that. I want to understand what was revealing itself to me in my dream. One second more and I should have understood it all! But what am I to do? Harness, but how can I harness everything?” and Pierre felt with horror that the meaning of all he had seen and thought in the dream had been destroyed.
Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, и с которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, чтò открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я всё понял бы. Да чтò же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что всё значение того, чтò он видел и думал во сне, было разрушено.
The groom, the coachman, and the innkeeper told Pierre that an officer had come with news that the French were already near Mozháysk and that our men were leaving it.
Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск, и что наши уходят.
Pierre got up and, having told them to harness and overtake him, went on foot through the town.
Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.
The troops were moving on, leaving about ten thousand wounded behind them. There were wounded in the yards, at the windows of the houses, and the streets were crowded with them. In the streets, around carts that were to take some of the wounded away, shouts, curses, and blows could be heard. Pierre offered the use of his carriage, which had overtaken him, to a wounded general he knew, and drove with him to Moscow. On the way Pierre was told of the death of his brother-in-law Anatole and of that of Prince Andrew.
Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому, раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Дорогой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.