On the thirtieth of August Pierre reached Moscow. Close to the gates of the city he was met by Count Rostopchín’s adjutant.
30-го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.
“We have been looking for you everywhere,” said the adjutant. “The count wants to see you particularly. He asks you to come to him at once on a very important matter.” Without going home, Pierre took a cab and drove to see the Moscow commander in chief.
— А мы вас везде ищем, — сказал адъютант. — Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу. — Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.
Count Rostopchín had only that morning returned to town from his summer villa at Sokólniki. The anteroom and reception room of his house were full of officials who had been summoned or had come for orders. Vasílchikov and Plátov had already seen the count and explained to him that it was impossible to defend Moscow and that it would have to be surrendered. Though this news was being concealed from the inhabitants, the officials—the heads of the various government departments—knew that Moscow would soon be in the enemy’s hands, just as Count Rostopchín himself knew it, and to escape personal responsibility they had all come to the governor to ask how they were to deal with their various departments.
Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом, и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлении знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же как знал это и граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.
As Pierre was entering the reception room a courier from the army came out of Rostopchín’s private room.
В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.
In answer to questions with which he was greeted, the courier made a despairing gesture with his hand and passed through the room.
Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.
While waiting in the reception room Pierre with weary eyes watched the various officials, old and young, military and civilian, who were there. They all seemed dissatisfied and uneasy. Pierre went up to a group of men, one of whom he knew. After greeting Pierre they continued their conversation.
Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.
“If they’re sent out and brought back again later on it will do no harm, but as things are now one can’t answer for anything.”
— Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за чтò нельзя отвечать.
“But you see what he writes...” said another, pointing to a printed sheet he held in his hand.
— Да ведь вот, он пишет, — говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую держал в руке.
“That’s another matter. That’s necessary for the people,” said the first.
— Это другое дело. Для народа это нужно, — сказал первый.
“What is it?” asked Pierre.
— Чтó это? — спросил Пьер.
“Oh, it’s a fresh broadsheet.” Pierre took it and began reading.
— А вот новая афиша. — Пьер взял ее в руки и стал читать:
His Serene Highness has passed through Mozháysk in order to join up with the troops moving toward him and has taken up a strong position where the enemy will not soon attack him. Forty-eight guns with ammunition have been sent him from here, and his Serene Highness says he will defend Moscow to the last drop of blood and is even ready to fight in the streets. Do not be upset, brothers, that the law courts are closed; things have to be put in order, and we will deal with villains in our own way! When the time comes I shall want both town and peasant lads and will raise the cry a day or two beforehand, but they are not wanted yet so I hold my peace. An ax will be useful, a hunting spear not bad, but a three-pronged fork will be best of all: a Frenchman is no heavier than a sheaf of rye. Tomorrow after dinner I shall take the Iberian icon of the Mother of God to the wounded in the Catherine Hospital where we will have some water blessed. That will help them to get well quicker. I, too, am well now: one of my eyes was sore but now I am on the lookout with both.
«Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель, не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда 48 пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, не дурно с рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».
“But military men have told me that it is impossible to fight in the town,” said Pierre, “and that the position...”
— А мне говорили военные люди, — сказал Пьер, — что в городе никак нельзя сражаться и что позиция...
“Well, of course! That’s what we were saying,” replied the first speaker.
— Ну да, про то-то мы и говорим, — сказал первый чиновник.
“And what does he mean by ‘One of my eyes was sore but now I am on the lookout with both’?” asked Pierre.
— А что этó значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? — сказал Пьер.
“The count had a sty,” replied the adjutant smiling, “and was very much upset when I told him people had come to ask what was the matter with him. By the by, Count,” he added suddenly, addressing Pierre with a smile, “we heard that you have family troubles and that the countess, your wife...”
— У графа был ячмень, — сказал адъютант улыбаясь, — и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, чтó с ним. А чтò, граф? — сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру: — мы слышали, что у вас семейные тревоги, что будто графиня, ваша супруга...
“I have heard nothing,” Pierre replied unconcernedly. “But what have you heard?”
— Я ничего не слыхал, — равнодушно сказал Пьер. — А чтó вы слышали?
“Oh, well, you know people often invent things. I only say what I heard.”
— Нет, знаете, ведь, часто выдумывают. Я говорю, чтò слышал.
“But what did you hear?”
— Чтó же вы слышали?
“Well, they say,” continued the adjutant with the same smile, “that the countess, your wife, is preparing to go abroad. I expect it’s nonsense....”
— Да говорят, — опять с тою же улыбкой сказал адъютант, — что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор...
“Possibly,” remarked Pierre, looking about him absent-mindedly. “And who is that?” he asked, indicating a short old man in a clean blue peasant overcoat, with a big snow-white beard and eyebrows and a ruddy face.
— Может быть, — сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. — А это кто? — спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой, синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.
“He? That’s a tradesman, that is to say, he’s the restaurant keeper, Vereshchágin. Perhaps you have heard of that affair with the proclamation.”
— Это? Это купец один, т. е. он трактирщик, Верещагин. — Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации.
“Oh, so that is Vereshchágin!” said Pierre, looking at the firm, calm face of the old man and seeking any indication of his being a traitor.
— Ах, так это Верещагин! — сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.
“That’s not he himself, that’s the father of the fellow who wrote the proclamation,” said the adjutant. “The young man is in prison and I expect it will go hard with him.”
— Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, — сказал адъютант. — Тот молодой сидит в яме, и ему кажется плохо будет.
An old gentleman wearing a star and another official, a German wearing a cross round his neck, approached the speaker.
Один старичок в звезде и другой чиновник-немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.
“It’s a complicated story, you know,” said the adjutant. “That proclamation appeared about two months ago. The count was informed of it. He gave orders to investigate the matter. Gabriel Ivánovich here made the inquiries. The proclamation had passed through exactly sixty-three hands. He asked one, ‘From whom did you get it?’ ‘From so-and-so.’ He went to the next one. ‘From whom did you get it?’ and so on till he reached Vereshchágin, a half educated tradesman, you know, ‘a pet of a trader,’” said the adjutant smiling. “They asked him, ‘Who gave it you?’ And the point is that we knew whom he had it from. He could only have had it from the Postmaster. But evidently they had come to some understanding. He replied: ‘From no one; I made it up myself.’ They threatened and questioned him, but he stuck to that: ‘I made it up myself.’ And so it was reported to the count, who sent for the man. ‘From whom did you get the proclamation?’ ‘I wrote it myself.’ Well, you know the count,” said the adjutant cheerfully, with a smile of pride, “he flared up dreadfully—and just think of the fellow’s audacity, lying, and obstinacy!” “And the count wanted him to say it was from Klyucharëv? I understand!” said Pierre.
— Видите ли, — рассказывал адъютант, — это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в 63 руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? — От того-то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина... недоученый купчик, знаете, купчик-голубчик, — улыбаясь сказал адъютант. — Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт-директора. Но уж видно там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на этом: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» — «Сам сочинил». — Ну, вы знаете графа! — с гордою и веселою улыбкой сказал адъютант. — Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!.. — А! Графу нужно было, чтоб он указал на Ключарева, понимаю! — сказал Пьер.
“Not at all,” rejoined the adjutant in dismay. “Klyucharëv had his own sins to answer for without that and that is why he has been banished. But the point is that the count was much annoyed. ‘How could you have written it yourself?’ said he, and he took up the Hamburg Gazette that was lying on the table. ‘Here it is! You did not write it yourself but translated it, and translated it abominably, because you don’t even know French, you fool.’ And what do you think? ‘No,’ said he, ‘I have not read any papers, I made it up myself.’ ‘If that’s so, you’re a traitor and I’ll have you tried, and you’ll be hanged! Say from whom you had it.’ ‘I have seen no papers, I made it up myself.’ And that was the end of it. The count had the father fetched, but the fellow stuck to it. He was sent for trial and condemned to hard labor, I believe. Now the father has come to intercede for him. But he’s a good-for-nothing lad! You know that sort of tradesman’s son, a dandy and lady-killer. He attended some lectures somewhere and imagines that the devil is no match for him. That’s the sort of fellow he is. His father keeps a cookshop here by the Stone Bridge, and you know there was a large icon of God Almighty painted with a scepter in one hand and an orb in the other. Well, he took that icon home with him for a few days and what did he do? He found some scoundrel of a painter...”
— Совсем не нужно, — испуганно сказал адъютант. — За Ключаревым и без этого были грешки, за чтó он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. — «Как же ты мог сочинить?» говорит граф. Взял со стола Гамбургскую газету. «Вот она. Ты не сочинил, а перевел и перевел-то скверно, потому что ты и по-французски, дурак, не знаешь». — Чтó же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». — «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» — «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где-то лекции и уж думает, что ему чорт не брат. Вот это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ Бога Вседержителя, и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и чтό же сделал! Нашел мерзавца-живописца...