Meanwhile, the city itself was deserted. There was hardly anyone in the streets. The gates and shops were all closed, only here and there round the taverns solitary shouts or drunken songs could be heard. Nobody drove through the streets and footsteps were rarely heard. The Povarskáya was quite still and deserted. The huge courtyard of the Rostóvs’ house was littered with wisps of hay and with dung from the horses, and not a soul was to be seen there. In the great drawing room of the house, which had been left with all it contained, were two people. They were the yard porter Ignát, and the page boy Míshka, Vasílich’s grandson who had stayed in Moscow with his grandfather. Míshka had opened the clavichord and was strumming on it with one finger. The yard porter, his arms akimbo, stood smiling with satisfaction before the large mirror. “Isn’t it fine, eh, Uncle Ignát?” said the boy, suddenly beginning to strike the keyboard with both hands.
В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое-где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза, и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом. — Вот ловко-то! А? Дядюшка Игнат! — говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
“Only fancy!” answered Ignát, surprised at the broadening grin on his face in the mirror.
— Ишь ты! — отвечал Игнат, дивуясь на то, как всё более и более улыбалось его лицо в зеркале.
“Impudence! Impudence!” they heard behind them the voice of Mávra Kuzmínichna who had entered silently. “How he’s grinning, the fat mug! Is that what you’re here for? Nothing’s cleared away down there and Vasílich is worn out. Just you wait a bit!”
— Бессовестные! Право бессовестные! — заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузьминишны. — Эка толсторожий, зубы-то скалит. На это вас взять! Там всё не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Ignát left off smiling, adjusted his belt, and went out of the room with meekly downcast eyes.
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
“Aunt, I did it gently,” said the boy.
— Тетенька, я полегоньку, — сказал мальчик.
“I’ll give you something gently, you monkey you!” cried Mávra Kuzmínichna, raising her arm threateningly. “Go and get the samovar to boil for your grandfather.”
— Я те дам полегоньку. Постреленок! — крикнула Мавра Кузьминишна, замахиваясь на него рукой. — Иди, деду самовар ставь.
Mávra Kuzmínichna flicked the dust off the clavichord and closed it, and with a deep sigh left the drawing room and locked its main door.
Мавра Кузьминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Going out into the yard she paused to consider where she should go next—to drink tea in the servants’ wing with Vasílich, or into the storeroom to put away what still lay about.
Выйдя на двор, Мавра Кузьминишна задумалась о том, куда ей итти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, чтò еще не было прибрано.
She heard the sound of quick footsteps in the quiet street. Someone stopped at the gate, and the latch rattled as someone tried to open it. Mávra Kuzmínichna went to the gate.
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшеюся отпереть ее. Мавра Кузьминишна подошла к калитке.
“Who do you want?”
— Кого надо?
“The count—Count Ilyá Andréevich Rostóv.”
— Графа, графа Илью Андреича Ростова.
“And who are you?”
— Да вы кто?
“An officer, I have to see him,” came the reply in a pleasant, well-bred Russian voice.
— Я офицер. Мне бы видеть нужно, — сказал русский приятный и барский голос.
Mávra Kuzmínichna opened the gate and an officer of eighteen, with the round face of a Rostóv, entered the yard.
Мавра Кузьминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати, круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
“They have gone away, sir. Went away yesterday at vespertime,” said Mávra Kuzmínichna cordially.
— Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, — ласково сказала Мавра Кузьминишна.
The young officer standing in the gateway, as if hesitating whether to enter or not, clicked his tongue.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
“Ah, how annoying!” he muttered. “I should have come yesterday.... Ah, what a pity.”
— Ах, какая досада! — проговорил он. — Мне бы вчера... Ах, как жалко!..
Meanwhile, Mávra Kuzmínichna was attentively and sympathetically examining the familiar Rostóv features of the young man’s face, his tattered coat and trodden-down boots.
Мавра Кузьминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты Ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
“What did you want to see the count for?” she asked.
— Вам зачем же графа надо было? — спросила она.
“Oh well... it can’t be helped!” said he in a tone of vexation and placed his hand on the gate as if to leave. He again paused in indecision.
— Да уж... чтò делать! — с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
“You see,” he suddenly said, “I am a kinsman of the count’s and he has been very kind to me. As you see” (he glanced with an amused air and good-natured smile at his coat and boots) “my things are worn out and I have no money, so I was going to ask the count...”
— Видите ли? — вдруг сказал он. — Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброю и веселою улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги) и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа...
Mávra Kuzmínichna did not let him finish.
Мавра Кузьминишна не дала договорить ему.
“Just wait a minute, sir. One little moment,” said she. And as soon as the officer let go of the gate handle she turned and, hurrying away on her old legs, went through the back yard to the servants’ quarters.
— Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, — сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузьминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
While Mávra Kuzmínichna was running to her room the officer walked about the yard gazing at his worn-out boots with lowered head and a faint smile on his lips. “What a pity I’ve missed Uncle! What a nice old woman! Where has she run off to? And how am I to find the nearest way to overtake my regiment, which must by now be getting near the Rogózhski gate?” thought he. Just then Mávra Kuzmínichna appeared from behind the corner of the house with a frightened yet resolute look, carrying a rolled-up check kerchief in her hand. While still a few steps from the officer she unfolded the kerchief and took out of it a white twenty-five-ruble assignat and hastily handed it to him.
В то время как Мавра Кузьминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» думал в это время молодой офицер. Мавра Кузьминишна, с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из-за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
“If his excellency had been at home, as a kinsman he would of course... but as it is...” Mávra Kuzmínichna grew abashed and confused. The officer did not decline, but took the note quietly and thanked her. “If the count had been at home...” Mávra Kuzmínichna went on apologetically. “Christ be with you, sir! May God preserve you!” said she, bowing as she saw him out. Swaying his head and smiling as if amused at himself, the officer ran almost at a trot through the deserted streets toward the Yaúza bridge to overtake his regiment.
— Были бы их сиятельство дома, известно бы, они бы точно по родственному, а вот может... тепереча... — Мавра Кузьминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузьминишну. — Как бы граф дома были, — извиняясь всё говорила Мавра Кузьминишна. — Христос с вами, батюшка. Спаси вас Бог, — говорила Мавра Кузьминишна, — кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
But Mávra Kuzmínichna stood at the closed gate for some time with moist eyes, pensively swaying her head and feeling an unexpected flow of motherly tenderness and pity for the unknown young officer.
А Мавра Кузьминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенною калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской, нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.