From an unfinished house on the Varvárka, the ground floor of which was a dramshop, came drunken shouts and songs. On benches round the tables in a dirty little room sat some ten factory hands. Tipsy and perspiring, with dim eyes and wide-open mouths, they were all laboriously singing some song or other. They were singing discordantly, arduously, and with great effort, evidently not because they wished to sing, but because they wanted to show they were drunk and on a spree. One, a tall, fair-haired lad in a clean blue coat, was standing over the others. His face with its fine straight nose would have been handsome had it not been for his thin, compressed, twitching lips and dull, gloomy, fixed eyes. Evidently possessed by some idea, he stood over those who were singing, and solemnly and jerkily flourished above their heads his white arm with the sleeve turned up to the elbow, trying unnaturally to spread out his dirty fingers. The sleeve of his coat kept slipping down and he always carefully rolled it up again with his left hand, as if it were most important that the sinewy white arm he was flourishing should be bare. In the midst of the song cries were heard, and fighting and blows in the passage and porch. The tall lad waved his arm.
В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов, в небольшой, грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую-то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий, белокурый малый в чистой, синей чуйке стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и видимо воображая себе что-то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученною по локоть белою рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левою рукой опять засучивал его, как будто что-то особенно было важное в том, чтоб эта белая, жилистая, махавшая рука была непременно голая. В середине песни, в сенях и на крыльце, послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
“Stop it!” he exclaimed peremptorily. “There’s a fight, lads!” And, still rolling up his sleeve, he went out to the porch.
— Шабаш! — крикнул он повелительно. — Драка, ребята! — и он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
The factory hands followed him. These men, who under the leadership of the tall lad were drinking in the dramshop that morning, had brought the publican some skins from the factory and for this had had drink served them. The blacksmiths from a neighboring smithy, hearing the sounds of revelry in the tavern and supposing it to have been broken into, wished to force their way in too and a fight in the porch had resulted.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
The publican was fighting one of the smiths at the door, and when the workmen came out the smith, wrenching himself free from the tavern keeper, fell face downward on the pavement.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Another smith tried to enter the doorway, pressing against the publican with his chest.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
The lad with the turned-up sleeve gave the smith a blow in the face and cried wildly: “They’re fighting us, lads!”
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал: — Ребята! наших бьют!
At that moment the first smith got up and, scratching his bruised face to make it bleed, shouted in a tearful voice: “Police! Murder!... They’ve killed a man, lads!”
В это время первый кузнец поднялся с земли, и расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом: — Караул! Убили!... Человека убили! Братцы!...
“Oh, gracious me, a man beaten to death—killed!...” screamed a woman coming out of a gate close by. A crowd gathered round the bloodstained smith.
— Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! — завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
“Haven’t you robbed people enough—taking their last shirts?” said a voice addressing the publican. “What have you killed a man for, you thief?”
— Мало ты народ-то грабил, рубахи снимал, — сказал чей-то голос, обращаясь к целовальнику — что ж ты человека убил? Разбойник!
The tall lad, standing in the porch, turned his bleared eyes from the publican to the smith and back again as if considering whom he ought to fight now.
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
“Murderer!” he shouted suddenly to the publican. “Bind him, lads!”
— Душегуб! — вдруг крикнул он на целовальника. — Вяжи его, ребята!
“I daresay you would like to bind me!” shouted the publican, pushing away the men advancing on him, and snatching his cap from his head he flung it on the ground. As if this action had some mysterious and menacing significance, the workmen surrounding the publican paused in indecision.
— Как же связал одного такого-то! — крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое-то таинственно-угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
“I know the law very well, mates! I’ll take the matter to the captain of police. You think I won’t get to him? Robbery is not permitted to anybody nowadays!” shouted the publican, picking up his cap.
— Порядок-то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать-то нонче никому не велят! — прокричал целовальник, поднимая шапку.
“Come along then! Come along then!” the publican and the tall young fellow repeated one after the other, and they moved up the street together. The bloodstained smith went beside them. The factory hands and others followed behind, talking and shouting.
— И пойдем, ишь ты! И пойдем... ишь ты, — повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
At the corner of the Moroséyka, opposite a large house with closed shutters and bearing a bootmaker’s signboard, stood a score of thin, worn-out, gloomy-faced bootmakers, wearing overalls and long tattered coats.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
“He should pay folks off properly,” a thin workingman, with frowning brows and a straggly beard, was saying. “But he’s sucked our blood and now he thinks he’s quit of us. He’s been misleading us all the week and now that he’s brought us to this pass he’s made off.”
— Он народ разочти как следует! —говорил худой мастеровой с жидкою бородой и нахмуренными бровями. — А чтò ж он нашу кровь сосал, да и квит. Он нас водил, водил — всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
On seeing the crowd and the bloodstained man the workman ceased speaking, and with eager curiosity all the bootmakers joined the moving crowd.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
“Where are all the folks going?”
— Куда идет народ-то?
“Why, to the police, of course!”
— Известно куда, к начальству идет.
“I say, is it true that we have been beaten?” “And what did you think? Look what folks are saying.”
— Чтò ж, али взаправду наша не взяла сила? — А ты думал как! Гляди-ко, чтò народ говорит.
Questions and answers were heard. The publican, taking advantage of the increased crowd, dropped behind and returned to his tavern.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
The tall youth, not noticing the disappearance of his foe, waved his bare arm and went on talking incessantly, attracting general attention to himself. It was around him that the people chiefly crowded, expecting answers from him to the questions that occupied all their minds.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенною рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него-то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
“He must keep order, keep the law, that’s what the government is there for. Am I not right, good Christians?” said the tall youth, with a scarcely perceptible smile. “He thinks there’s no government! How can one do without government? Or else there would be plenty who’d rob us.”
— Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? — говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь. — Он думает и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить-то мало ли их.
“Why talk nonsense?” rejoined voices in the crowd. “Will they give up Moscow like this? They told you that for fun, and you believed it! Aren’t there plenty of troops on the march? Let him in, indeed! That’s what the government is for. You’d better listen to what people are saying,” said some of the mob pointing to the tall youth.
— Что пустое говорить! — отзывалось в толпе. — Как же, так и бросят Москву-то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, чтò народ-то бает, — говорили, указывая на высокого малого.
By the wall of China-Town a smaller group of people were gathered round a man in a frieze coat who held a paper in his hand.
У стены Китай-города, другая, небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
“An ukáse, they are reading an ukáse! Reading an ukáse!” cried voices in the crowd, and the people rushed toward the reader.
— Указ, указ читают! Указ читают! — послышалось в толпе и народ хлынул к чтецу.
The man in the frieze coat was reading the broadsheet of August 31. When the crowd collected round him he seemed confused, but at the demand of the tall lad who had pushed his way up to him, he began in a rather tremulous voice to read the sheet from the beginning.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31-го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
“Early tomorrow I shall go to his Serene Highness,” he read (“Sirin Highness,” said the tall fellow with a triumphant smile on his lips and a frown on his brow), “to consult with him to act, and to aid the army to exterminate these scoundrels. We too will take part...” the reader went on, and then paused (“Do you see,” shouted the youth victoriously, “he’s going to clear up the whole affair for you....”), “in destroying them, and will send these visitors to the devil. I will come back to dinner, and we’ll set to work. We will do, completely do, and undo these scoundrels.”
«Я завтра рано еду к светлейшему князю», читал он. (Светлеющему! торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), «чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух»... продолжал чтец и остановился (видал? победоносно прокричал малый. Он тебе всю дистанцию развяжет...) «искоренять и этих гостей к чорту отправлять; я приеду назад к обеду и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
The last words were read out in the midst of complete silence. The tall lad hung his head gloomily. It was evident that no one had understood the last part. In particular, the words “I will come back to dinner,” evidently displeased both reader and audience. The people’s minds were tuned to a high pitch and this was too simple and needlessly comprehensible—it was what any one of them might have said and therefore was what an ukáse emanating from the highest authority should not say.
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду» видимо даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно-понятно; это было то самое, чтò каждый из них мог бы сказать и чтò поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
They all stood despondent and silent. The tall youth moved his lips and swayed from side to side.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
“We should ask him... that’s he himself?”... “Yes, ask him indeed!... Why not? He’ll explain”... voices in the rear of the crowd were suddenly heard saying, and the general attention turned to the police superintendent’s trap which drove into the square attended by two mounted dragoons.
—У него спросить бы!... Это сам и есть?.. Как же успросил!... А то чтò ж... Он укажет... — вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
The superintendent of police, who had gone that morning by Count Rostopchín’s orders to burn the barges and had in connection with that matter acquired a large sum of money which was at that moment in his pocket, on seeing a crowd bearing down upon him told his coachman to stop.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и по случаю этого поручения выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
“What people are these?” he shouted to the men, who were moving singly and timidly in the direction of his trap. “What people are these?” he shouted again, receiving no answer.
— Чтò за народ? — крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. — Что за народ? Я вас спрашиваю? — повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
“Your honor...” replied the shopman in the frieze coat, “your honor, in accord with the proclamation of his highest excellency the count, they desire to serve, not sparing their lives, and it is not any kind of riot, but as his highest excellence said...”
— Они, ваше благородие, — сказал приказный во фризовой шинели, — они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа...
“The count has not left, he is here, and an order will be issued concerning you,” said the superintendent of police. “Go on!” he ordered his coachman. The crowd halted, pressing around those who had heard what the superintendent had said, and looking at the departing trap.
— Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, — сказал полицеймейстер. — Пошел! — сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, чтò сказало начальство и глядя на отъезжающие дрожки.
The superintendent of police turned round at that moment with a scared look, said something to his coachman, and his horses increased their speed.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что-то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
“It’s a fraud, lads! Lead the way to him, himself!” shouted the tall youth. “Don’t let him go, lads! Let him answer us! Keep him!” shouted different people and the people dashed in pursuit of the trap.
— Обман, ребята! Веди к самому! — крикнул голос высокого малого. — Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! — закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Following the superintendent of police and talking loudly the crowd went in the direction of the Lubyánka Street.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
“There now, the gentry and merchants have gone away and left us to perish. Do they think we’re dogs?” voices in the crowd were heard saying more and more frequently.
— Чтò ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем. Чтò ж мы собаки что ль! — слышалось чаще в толпе.