Seven days had passed since Prince Andrew found himself in the ambulance station on the field of Borodinó. His feverish state and the inflammation of his bowels, which were injured, were in the doctor’s opinion sure to carry him off. But on the seventh day he ate with pleasure a piece of bread with some tea, and the doctor noticed that his temperature was lower. He had regained consciousness that morning. The first night after they left Moscow had been fairly warm and he had remained in the calèche, but at Mytíshchi the wounded man himself asked to be taken out and given some tea. The pain caused by his removal into the hut had made him groan aloud and again lose consciousness. When he had been placed on his camp bed he lay for a long time motionless with closed eyes. Then he opened them and whispered softly: “And the tea?” His remembering such a small detail of everyday life astonished the doctor. He felt Prince Andrew’s pulse, and to his surprise and dissatisfaction found it had improved. He was dissatisfied because he knew by experience that if his patient did not die now, he would do so a little later with greater suffering. Timókhin, the red-nosed major of Prince Andrew’s regiment, had joined him in Moscow and was being taken along with him, having been wounded in the leg at the battle of Borodinó. They were accompanied by a doctor, Prince Andrew’s valet, his coachman, and two orderlies.
Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Всё это время он находился почти в постоянном беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на 7-й день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей по утру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтоб его вынесли и чтоб ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и к удивлению и неудовольствию своему заметил, что пульс бил лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор, потому что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может, и что ежели он не умрет теперь, то он только с бòльшими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненого в ногу, в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.
They gave Prince Andrew some tea. He drank it eagerly, looking with feverish eyes at the door in front of him as if trying to understand and remember something.
Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что-то понять и припомнить.
“I don’t want any more. Is Timókhin here?” he asked. Timókhin crept along the bench to him.
— Не хочу больше. Тимохин тут? — спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.
“I am here, your excellency.”
— Я здесь, ваше сиятельство.
“How’s your wound?”
— Как рана?
“Mine, sir? All right. But how about you?” Prince Andrew again pondered as if trying to remember something.
— Моя-то-с? Ничего. Вот вы-то? — Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что-то.
“Couldn’t one get a book?” he asked.
— Нельзя ли достать книгу? — сказал он.
“What book?”
— Какую книгу?
“The Gospels. I haven’t one.” The doctor promised to procure it for him and began to ask how he was feeling. Prince Andrew answered all his questions reluctantly but reasonably, and then said he wanted a bolster placed under him as he was uncomfortable and in great pain. The doctor and valet lifted the cloak with which he was covered and, making wry faces at the noisome smell of mortifying flesh that came from the wound, began examining that dreadful place. The doctor was very much displeased about something and made a change in the dressings, turning the wounded man over so that he groaned again and grew unconscious and delirious from the agony. He kept asking them to get him the book and put it under him.
— Евангелие! У меня нет. — Доктор обещался достать, и стал расспрашивать князя о том, чтò он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем-то очень остался недоволен, что-то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал, и от боли, во время поворачивания, опять потерял сознание и стал бредить. Он всё говорил о том, чтоб ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.
“What trouble would it be to you?” he said. “I have not got one. Please get it for me and put it under for a moment,” he pleaded in a piteous voice.
— И чтò это вам стоит! — говорил он. — У меня ее нет — достаньте пожалуста, — подложите на минуточку, — говорил он жалким голосом.
The doctor went into the passage to wash his hands.
Доктор вышел в сени, чтоб умыть руки.
“You fellows have no conscience,” said he to the valet who was pouring water over his hands. “For just one moment I didn’t look after you... It’s such pain, you know, that I wonder how he can bear it.”
— Ах бессовестные, право, — говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. — Только на минуту не досмотрел. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.
“By the Lord Jesus Christ, I thought we had put something under him!” said the valet.
— Мы, кажется, подложили, Господи Иисусе Христе, — говорил камердинер.
The first time Prince Andrew understood where he was and what was the matter with him and remembered being wounded and how was when he asked to be carried into the hut after his calèche had stopped at Mytíshchi. After growing confused from pain while being carried into the hut he again regained consciousness, and while drinking tea once more recalled all that had happened to him, and above all vividly remembered the moment at the ambulance station when, at the sight of the sufferings of a man he disliked, those new thoughts had come to him which promised him happiness. And those thoughts, though now vague and indefinite, again possessed his soul. He remembered that he had now a new source of happiness and that this happiness had something to do with the Gospels. That was why he asked for a copy of them. The uncomfortable position in which they had put him and turned him over again confused his thoughts, and when he came to himself a third time it was in the complete stillness of the night. Everybody near him was sleeping. A cricket chirped from across the passage; someone was shouting and singing in the street; cockroaches rustled on the table, on the icons, and on the walls, and a big fly flopped at the head of the bed and around the candle beside him, the wick of which was charred and had shaped itself like a mushroom.
В первый раз князь Андрей понял, где он был и чтò с ним было и вспомнил то, что он был ранен и как, в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай и тут опять, повторив в своем воспоминании всё, чтò с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье, и что это счастье имело что-то такое общее с Евангелием. Потому-то он попросил Евангелия. Но дурное положение, которое дали его ране и новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто-то кричал и пел, тараканы шелестили по столу, по образам, и по стенам, толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.
His mind was not in a normal state. A healthy man usually thinks of, feels, and remembers innumerable things simultaneously, but has the power and will to select one sequence of thoughts or events on which to fix his whole attention. A healthy man can tear himself away from the deepest reflections to say a civil word to someone who comes in and can then return again to his own thoughts. But Prince Andrew’s mind was not in a normal state in that respect. All the powers of his mind were more active and clearer than ever, but they acted apart from his will. Most diverse thoughts and images occupied him simultaneously. At times his brain suddenly began to work with a vigor, clearness, and depth it had never reached when he was in health, but suddenly in the midst of its work it would turn to some unexpected idea and he had not the strength to turn it back again.
Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить всё свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее чем когда-нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такою силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким-нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.
“Yes, a new happiness was revealed to me of which man cannot be deprived,” he thought as he lay in the semidarkness of the quiet hut, gazing fixedly before him with feverish wide open eyes. “A happiness lying beyond material forces, outside the material influences that act on man—a happiness of the soul alone, the happiness of loving. Every man can understand it, but to conceive it and enjoin it was possible only for God. But how did God enjoin that law? And why was the Son...?” And suddenly the sequence of these thoughts broke off, and Prince Andrew heard (without knowing whether it was a delusion or reality) a soft whispering voice incessantly and rhythmically repeating “piti-piti-piti,” and then “titi,” and then again “piti-piti-piti,” and “ti-ti” once more. At the same time he felt that above his face, above the very middle of it, some strange airy structure was being erected out of slender needles or splinters, to the sound of this whispered music. He felt that he had to balance carefully (though it was difficult) so that this airy structure should not collapse; but nevertheless it kept collapsing and again slowly rising to the sound of whispered rhythmic music—“it stretches, stretches, spreading out and stretching,” said Prince Andrew to himself. While listening to this whispering and feeling the sensation of this drawing out and the construction of this edifice of needles, he also saw by glimpses a red halo round the candle, and heard the rustle of the cockroaches and the buzzing of the fly that flopped against his pillow and his face. Each time the fly touched his face it gave him a burning sensation and yet to his surprise it did not destroy the structure, though it knocked against the very region of his face where it was rising. But besides this there was something else of importance. It was something white by the door—the statue of a sphinx, which also oppressed him.
«Да, мне открылось новое счастье, неотъемлемое от человека», думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно-раскрытыми, остановившимися глазами. «Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мог только один Бог. Но как же Бог предписал этот закон? Почему сын?...» И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой-то тихий шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: «И пити-пити-пити» и потом «и ти-ти» и опять «и пити-пити-пити» и опять «и ти-ти». Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самою серединой воздвигалось какое-то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательно держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно всё-таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. «Тянется! тянется! растягивается и всё тянется», говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушиваньем к шопоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок, князь Андрей видел урывками и красный окруженный свет свечки и слышал шуршанье тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушке и на лице его. И всякий раз как муха прикасалась к его лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но кроме этого было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.
“But perhaps that’s my shirt on the table,” he thought, “and that’s my legs, and that is the door, but why is it always stretching and drawing itself out, and ‘piti-piti-piti’ and ‘ti-ti’ and ‘piti-piti-piti’...? That’s enough, please leave off!” Prince Andrew painfully entreated someone. And suddenly thoughts and feelings again swam to the surface of his mind with peculiar clearness and force.
«Но может быть это моя рубашка на столе», думал князь Андрей, «а это мои ноги, а это дверь, но отчего же всё тянется и выдвигается и пити-пити-пити и ти-ти — и пити-пити-пити... — Довольно, перестань пожалуста, оставь», тяжело просил кого-то князь Андрей. И вдруг опять выплывала мысль и чувство с необыкновенною ясностью и силой.
“Yes—love,” he thought again quite clearly. “But not love which loves for something, for some quality, for some purpose, or for some reason, but the love which I—while dying—first experienced when I saw my enemy and yet loved him. I experienced that feeling of love which is the very essence of the soul and does not require an object. Now again I feel that bliss. To love one’s neighbors, to love one’s enemies, to love everything, to love God in all His manifestations. It is possible to love someone dear to you with human love, but an enemy can only be loved by divine love. That is why I experienced such joy when I felt that I loved that man. What has become of him? Is he alive?... “When loving with human love one may pass from love to hatred, but divine love cannot change. No, neither death nor anything else can destroy it. It is the very essence of the soul. Yet how many people have I hated in my life? And of them all, I loved and hated none as I did her.” And he vividly pictured to himself Natásha, not as he had done in the past with nothing but her charms which gave him delight, but for the first time picturing to himself her soul. And he understood her feelings, her sufferings, shame, and remorse. He now understood for the first time all the cruelty of his rejection of her, the cruelty of his rupture with her. “If only it were possible for me to see her once more! Just once, looking into those eyes to say...”
«Да, любовь (думал он опять с совершенною ясностью), но не та любовь, которая любит за что-нибудь, для чего-нибудь, или почему-нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда умирая я увидал своего врага и всё-таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. — Любить ближних, любить врагов своих. Всё любить — любить Бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческою любовью; но только врага можно любить любовью божескою. И от этого-то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Чтò с ним? Жив ли он... Любя человеческою любовью можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостною для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать...»
“Piti-piti-piti and ti-ti and piti-piti-piti boom!” flopped the fly.... And his attention was suddenly carried into another world, a world of reality and delirium in which something particular was happening. In that world some structure was still being erected and did not fall, something was still stretching out, and the candle with its red halo was still burning, and the same shirtlike sphinx lay near the door; but besides all this something creaked, there was a whiff of fresh air, and a new white sphinx appeared, standing at the door. And that sphinx had the pale face and shining eyes of the very Natásha of whom he had just been thinking.
И пити-пити-пити и ти-ти, и пити-пити — бум, ударилась муха... И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что-то происходило особенное. Всё так же в этом мире всё воздвигалось, не разрушаясь, здание, всё так же тянулось что-то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка-сфинкс лежала у двери; но кроме всего этого, что-то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс стоячий явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал.
“Oh, how oppressive this continual delirium is,” thought Prince Andrew, trying to drive that face from his imagination. But the face remained before him with the force of reality and drew nearer. Prince Andrew wished to return to that former world of pure thought, but he could not, and delirium drew him back into its domain. The soft whispering voice continued its rhythmic murmur, something oppressed him and stretched out, and the strange face was before him. Prince Andrew collected all his strength in an effort to recover his senses, he moved a little, and suddenly there was a ringing in his ears, a dimness in his eyes, and like a man plunged into water he lost consciousness. When he came to himself, Natásha, that same living Natásha whom of all people he most longed to love with this new pure divine love that had been revealed to him, was kneeling before him. He realized that it was the real living Natásha, and he was not surprised but quietly happy. Natásha, motionless on her knees (she was unable to stir), with frightened eyes riveted on him, was restraining her sobs. Her face was pale and rigid. Only in the lower part of it something quivered.
«О, как тяжел этот не перестающий бред!», подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что-то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтоб опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую из всех людей в мире ему более всего хотелось любить тою новою, чистою, божескою любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленах. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленах, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что-то.
Prince Andrew sighed with relief, smiled, and held out his hand.
Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.
“You?” he said. “How fortunate!”
— Вы? — сказал он. — Как счастливо!
With a rapid but careful movement Natásha drew nearer to him on her knees and, taking his hand carefully, bent her face over it and began kissing it, just touching it lightly with her lips.
Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.
“Forgive me!” she whispered, raising her head and glancing at him. “Forgive me!”
— Простите! — сказала она шопотом, подняв голову и взглядывая на него. — Простите меня!
“I love you,” said Prince Andrew.
— Я вас люблю, — сказал князь Андрей.
“Forgive...!”
— Простите...
“Forgive what?” he asked.
— Чтò простить? — спросил князь Андрей.
“Forgive me for what I ha-ve do-ne!” faltered Natásha in a scarcely audible, broken whisper, and began kissing his hand more rapidly, just touching it with her lips.
— Простите меня за то, чтò я сде...лала, — чуть слышным прерывным шопотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
“I love you more, better than before,” said Prince Andrew, lifting her face with his hand so as to look into her eyes.
— Я люблю тебя больше, лучше чем прежде, — сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо, так чтоб он мог глядеть в ее глаза.
Those eyes, filled with happy tears, gazed at him timidly, compassionately, and with joyous love. Natásha’s thin pale face, with its swollen lips, was more than plain—it was dreadful. But Prince Andrew did not see that, he saw her shining eyes which were beautiful. They heard the sound of voices behind them.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.
Peter the valet, who was now wide awake, had roused the doctor. Timókhin, who had not slept at all because of the pain in his leg, had long been watching all that was going on, carefully covering his bare body with the sheet as he huddled up on his bench.
Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший всё время от боли в ноге, давно уже видел всё, чтò делалось и старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.
“What’s this?” said the doctor, rising from his bed. “Please go away, madam!”
— Это чтó такое? — сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. — Извольте итти, сударыня.
At that moment a maid sent by the countess, who had noticed her daughter’s absence, knocked at the door.
В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившеюся дочери.
Like a somnambulist aroused from her sleep Natásha went out of the room and, returning to her hut, fell sobbing on her bed.
Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.
From that time, during all the rest of the Rostóvs’ journey, at every halting place and wherever they spent a night, Natásha never left the wounded Bolkónski, and the doctor had to admit that he had not expected from a young girl either such firmness or such skill in nursing a wounded man.
С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости ни такого искусства ходить за раненым.
Dreadful as the countess imagined it would be should Prince Andrew die in her daughter’s arms during the journey—as, judging by what the doctor said, it seemed might easily happen—she could not oppose Natásha. Though with the intimacy now established between the wounded man and Natásha the thought occurred that should he recover their former engagement would be renewed, no one—least of all Natásha and Prince Andrew—spoke of this: the unsettled question of life and death, which hung not only over Bolkónski but over all Russia, shut out all other considerations.
Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя, вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей, приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти, не только над Болконским, но над всею Россией заслонял все другие предположения.