On the third of September Pierre awoke late. His head was aching, the clothes in which he had slept without undressing felt uncomfortable on his body, and his mind had a dim consciousness of something shameful he had done the day before. That something shameful was his yesterday’s conversation with Captain Ramballe.
Пьер проснулся 3-го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего-то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.
It was eleven by the clock, but it seemed peculiarly dark out of doors. Pierre rose, rubbed his eyes, and seeing the pistol with an engraved stock which Gerásim had replaced on the writing table, he remembered where he was and what lay before him that very day.
Часы показывали 11, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
“Am I not too late?” he thought. “No, probably he won’t make his entry into Moscow before noon.” Pierre did not allow himself to reflect on what lay before him, but hastened to act.
— Уж не опоздал ли я? — подумал Пьер. — Нет, вероятно он сделает свой въезд в Москву не ранее 12-ти. Пьер не позволял себе размышлять о том, чтò ему предстояло, но торопился поскорее действовать.
After arranging his clothes, he took the pistol and was about to go out. But it then occurred to him for the first time that he certainly could not carry the weapon in his hand through the streets. It was difficult to hide such a big pistol even under his wide coat. He could not carry it unnoticed in his belt or under his arm. Besides, it had been discharged, and he had not had time to reload it. “No matter, the dagger will do,” he said to himself, though when planning his design he had more than once come to the conclusion that the chief mistake made by the student in 1809 had been to try to kill Napoleon with a dagger. But as his chief aim consisted not in carrying out his design, but in proving to himself that he would not abandon his intention and was doing all he could to achieve it, Pierre hastily took the blunt jagged dagger in a green sheath which he had bought at the Súkharev market with the pistol, and hid it under his waistcoat.
Оправив на себе платье, Пьер взял в руки: пистолет и сбирался уже итти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Всё равно кинжал», сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтоб исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает всё для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.
Having tied a girdle over his coat and pulled his cap low on his head, Pierre went down the corridor, trying to avoid making a noise or meeting the captain, and passed out into the street.
Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.
The conflagration, at which he had looked with so much indifference the evening before, had greatly increased during the night. Moscow was on fire in several places. The buildings in Carriage Row, across the river, in the Bazaar and the Povarskóy, as well as the barges on the Moskvá River and the timber yards by the Dorogomílov Bridge, were all ablaze.
Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве-реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.
Pierre’s way led through side streets to the Povarskóy and from there to the church of St. Nicholas on the Arbát, where he had long before decided that the deed should be done. The gates of most of the houses were locked and the shutters up. The streets and lanes were deserted. The air was full of smoke and the smell of burning. Now and then he met Russians with anxious and timid faces, and Frenchmen with an air not of the city but of the camp, walking in the middle of the streets. Both the Russians and the French looked at Pierre with surprise. Besides his height and stoutness, and the strange morose look of suffering in his face and whole figure, the Russians stared at Pierre because they could not make out to what class he could belong. The French followed him with astonishment in their eyes chiefly because Pierre, unlike all the other Russians who gazed at the French with fear and curiosity, paid no attention to them. At the gate of one house three Frenchmen, who were explaining something to some Russians who did not understand them, stopped Pierre asking if he did not know French.
Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно-робкими лицами и французы с негородским лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно-сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно и любопытно смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что-то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по-французски?
Pierre shook his head and went on. In another side street a sentinel standing beside a green caisson shouted at him, but only when the shout was threateningly repeated and he heard the click of the man’s musket as he raised it did Pierre understand that he had to pass on the other side of the street. He heard nothing and saw nothing of what went on around him. He carried his resolution within himself in terror and haste, like something dreadful and alien to him, for, after the previous night’s experience, he was afraid of losing it. But he was not destined to bring his mood safely to his destination. And even had he not been hindered by anything on the way, his intention could not now have been carried out, for Napoleon had passed the Arbát more than four hours previously on his way from the Dorogomílov suburb to the Krémlin, and was now sitting in a very gloomy frame of mind in a royal study in the Krémlin, giving detailed and exact orders as to measures to be taken immediately to extinguish the fire, to prevent looting, and to reassure the inhabitants. But Pierre did not know this; he was entirely absorbed in what lay before him, and was tortured—as those are who obstinately undertake a task that is impossible for them not because of its difficulty but because of its incompatibility with their natures—by the fear of weakening at the decisive moment and so losing his self-esteem.
Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другою стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что-то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь — наученный опытом прошлой ночи — как-нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более 4-х часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь, в самом мрачном расположении духа, сидел в царском кабинете Кремлевского дворца и отдавал подробные обстоятельные приказания о мерах, которые должны были быть приняты немедленно для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное — не по трудностям, но по несвойственности дела с своею природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.
Though he heard and saw nothing around him he found his way by instinct and did not go wrong in the side streets that led to the Povarskóy.
Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.
As Pierre approached that street the smoke became denser and denser—he even felt the heat of the fire. Occasionally curly tongues of flame rose from under the roofs of the houses. He met more people in the streets and they were more excited. But Pierre, though he felt that something unusual was happening around him, did not realize that he was approaching the fire. As he was going along a footpath across a wide-open space adjoining the Povarskóy on one side and the gardens of Prince Gruzínski’s house on the other, Pierre suddenly heard the desperate weeping of a woman close to him. He stopped as if awakening from a dream and lifted his head.
По мере того, как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языки из-за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что-то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одною стороной к Поварской, другою к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.
By the side of the path, on the dusty dry grass, all sorts of household goods lay in a heap: featherbeds, a samovar, icons, and trunks. On the ground, beside the trunks, sat a thin woman no longer young, with long, prominent upper teeth, and wearing a black cloak and cap. This woman, swaying to and fro and muttering something, was choking with sobs. Two girls of about ten and twelve, dressed in dirty short frocks and cloaks, were staring at their mother with a look of stupefaction on their pale frightened faces. The youngest child, a boy of about seven, who wore an overcoat and an immense cap evidently not his own, was crying in his old nurse’s arms. A dirty, barefooted maid was sitting on a trunk, and, having undone her pale-colored plait, was pulling it straight and sniffing at her singed hair. The woman’s husband, a short, round-shouldered man in the undress uniform of a civilian official, with sausage-shaped whiskers and showing under his square-set cap the hair smoothly brushed forward over his temples, with expressionless face was moving the trunks, which were placed one on another, and was dragging some garments from under them.
В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая, худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что-то, надрываясь плакала. Две девочки, от 10-ти до 12-ти лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи-няньки. Босоногая, грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий, сутуловатый человечек в виц-мундире с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из-под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из-под них какие-то одеяния.
As soon as she saw Pierre, the woman almost threw herself at his feet.
Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.
“Dear people, good Christians, save me, help me, dear friends... help us, somebody,” she muttered between her sobs. “My girl... My daughter! My youngest daughter is left behind. She’s burned! Ooh! Was it for this I nursed you.... Ooh!”
— Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!... кто-нибудь помогите, — выговаривала она сквозь рыдания. Девочку!... Дочь!... Дочь мою меньшую оставили!... Сгорела! О о о! Для того я тебя леле... О о о!
“Don’t, Mary Nikoláevna!” said her husband to her in a low voice, evidently only to justify himself before the stranger. “Sister must have taken her, or else where can she be?” he added.
— Полно, Марья Николаевна, — тихим голосом, обратился муж к жене очевидно для того только, чтоб оправдаться пред посторонним человеком. — Должно сестрица унесла, а то больше где же быть! — прибавил он.
“Monster! Villain!” shouted the woman angrily, suddenly ceasing to weep. “You have no heart, you don’t feel for your own child! Another man would have rescued her from the fire. But this is a monster and neither a man nor a father! You, honored sir, are a noble man,” she went on, addressing Pierre rapidly between her sobs. “The fire broke out alongside, and blew our way, the maid called out ‘Fire!’ and we rushed to collect our things. We ran out just as we were.... This is what we have brought away.... The icons, and my dowry bed, all the rest is lost. We seized the children. But not Katie! Ooh! O Lord!...” and again she began to sob. “My child, my dear one! Burned, burned!”
— Истукан, злодей! — злобно закричала женщина, вдруг прекратив плач. — Сердца в тебе нет, свое детище не жалеешь, Другой бы из огня достал. А это истукан, а не человек, не отец. Вы благородный человек, — скороговоркой всхлипывая, обратилась женщина к Пьеру. — Загорелось рядом, — бросило к нам. Девка закричала: горит! Бросились собирать. В чем были, в том и выскочили... Вот чтó захватили... Божье благословенье да приданую постель, а то всё пропало. Хвать детей, Катечки нет. О о о! О Господи!... — и опять она зарыдала. — Дитятко мое милое, сгорело! сгорело!
“But where was she left?” asked Pierre. From the expression of his animated face the woman saw that this man might help her. “Oh, dear sir!” she cried, seizing him by the legs. “My benefactor, set my heart at ease.... Aníska, go, you horrid girl, show him the way!” she cried to the maid, angrily opening her mouth and still farther exposing her long teeth.
— Да где же, где же она осталась? — сказал Пьер. По выражению оживившегося лица его, женщина поняла, что этот человек мог помочь ей. — Батюшка! Отец! — закричала она, хватая его за ноги. — Благодетель, хоть сердце мое успокой... Аниска, иди, мерзкая, проводи, — крикнула она на девку, сердито раскрывая рот и этим движением еще больше выказывая свои длинные зубы.
“Show me the way, show me, I... I’ll do it,” gasped Pierre rapidly.
— Проводи, проводи, я.., я... сделаю я, — запыхавшимся голосом, поспешно сказал Пьер.
The dirty maidservant stepped from behind the trunk, put up her plait, sighed, and went on her short, bare feet along the path. Pierre felt as if he had come back to life after a heavy swoon. He held his head higher, his eyes shone with the light of life, and with swift steps he followed the maid, overtook her, and came out on the Povarskóy. The whole street was full of clouds of black smoke. Tongues of flame here and there broke through that cloud. A great number of people crowded in front of the conflagration. In the middle of the street stood a French general saying something to those around him. Pierre, accompanied by the maid, was advancing to the spot where the general stood, but the French soldiers stopped him.
Грязная девка вышла из-за сундука, прибрала косу и вздохнув пошла тупыми босыми ногами вперед по тропинке. Пьер как бы вдруг очнулся к жизни после тяжелого обморока. Он выше поднял голову, глаза его засветились блеском жизни, и он быстрыми шагами пошел за девкой, обогнал ее и вышел на Поварскую. Вся улица была застлана тучей черного дыма. Языки пламени кое-где вырывались из этой тучи. Народ большою толпой теснился пред пожаром. В середине улицы стоял французский генерал и говорил что-то окружающим его. Пьер, сопутствуемый девкой, подошел было к тому месту, где стоял генерал; но французские солдаты остановили его.
“On ne passe pas!” * cried a voice.
— On ne passe pas, — крикнул ему голос.
* “You can’t pass!” “This way, uncle,” cried the girl. “We’ll pass through the side street, by the Nikúlins’!”
— Сюда, дяденька, — крикнула девка: — мы переулком через Никулиных пройдем.
Pierre turned back, giving a spring now and then to keep up with her. She ran across the street, turned down a side street to the left, and, passing three houses, turned into a yard on the right.
Пьер повернулся назад и пошел, изредка подпрыгивая, чтобы поспевать за нею. Девка перебежала улицу, повернула налево в переулок и, пройдя три дома, завернула направо в ворота.
“It’s here, close by,” said she and, running across the yard, opened a gate in a wooden fence and, stopping, pointed out to him a small wooden wing of the house, which was burning brightly and fiercely. One of its sides had fallen in, another was on fire, and bright flames issued from the openings of the windows and from under the roof.
— Вот тут сейчас, — сказала девка и, пробежав двор, она отворила калитку в тесовом заборе и, остановившись, указала Пьеру на небольшой деревянный флигель, горевший светло и жарко. Одна сторона его обрушилась, другая горела, и пламя ярко выбивалось из под отверстий окон и из под крыши.
As Pierre passed through the fence gate, he was enveloped by hot air and involuntarily stopped.
Когда Пьер вошел в калитку, его обдало жаром, и он невольно остановился.
“Which is it? Which is your house?” he asked.
— Который, который ваш дом? — спросил он.
“Ooh!” wailed the girl, pointing to the wing. “That’s it, that was our lodging. You’ve burned to death, our treasure, Katie, my precious little missy! Ooh!” lamented Aníska, who at the sight of the fire felt that she too must give expression to her feelings.
— О-о-ох! — завыла девка, указывая на флигель. — Он самый, она самая наша фатера была. Сгорела ты, наше сокровище, Катечка, барышня моя ненаглядная, о-ох! — завыла Аниска при виде пожара, почувствовавши необходимость выказать и свои чувства.
Pierre rushed to the wing, but the heat was so great that he involuntarily passed round in a curve and came upon the large house that was as yet burning only at one end, just below the roof, and around which swarmed a crowd of Frenchmen. At first Pierre did not realize what these men, who were dragging something out, were about; but seeing before him a Frenchman hitting a peasant with a blunt saber and trying to take from him a fox-fur coat, he vaguely understood that looting was going on there, but he had no time to dwell on that idea.
Пьер сунулся к флигелю, но жар был так силен, что он невольно описал дугу вокруг флигеля и очутился подле большого дома, который еще горел только с одной стороны с крыши и около которого кишела толпа французов. Пьер сначала не понял, что делали эти французы, таскавшие что-то; но, увидав перед собою француза, который бил тупым тесаком мужика, отнимая у него лисью шубу, Пьер понял смутно, что тут грабили, но ему некогда было останавливаться на этой мысли.
The sounds of crackling and the din of falling walls and ceilings, the whistle and hiss of the flames, the excited shouts of the people, and the sight of the swaying smoke, now gathering into thick black clouds and now soaring up with glittering sparks, with here and there dense sheaves of flame (now red and now like golden fish scales creeping along the walls), and the heat and smoke and rapidity of motion, produced on Pierre the usual animating effects of a conflagration. It had a peculiarly strong effect on him because at the sight of the fire he felt himself suddenly freed from the ideas that had weighed him down. He felt young, bright, adroit, and resolute. He ran round to the other side of the lodge and was about to dash into that part of it which was still standing, when just above his head he heard several voices shouting and then a cracking sound and the ring of something heavy falling close beside him.
Звук треска и гула заваливающихся стен и потолков, свиста и шипенья пламени и оживленных криков народа, вид колеблющихся, то насупливающихся густых черных, то взмывающих, светлеющих облаков дыма с блестками искр и где сплошного, сноповидного, красного, где чешуйчато-золотого, перебирающегося по стенам пламени, ощущение жара и дыма и быстроты движения произвели на Пьера свое обычное возбуждающее действие пожаров. Действие это было в особенности сильно на Пьера потому, что Пьер вдруг, при виде этого пожара, почувствовал себя освобожденным от тяготивших его мыслей. Он чувствовал себя молодым, веселым, ловким и решительным. Он обежал флигелек со стороны дома и хотел уже бежать в ту часть его, которая еще стояла, когда над самою головой его послышался крик нескольких голосов и вслед затем треск и звон чего-то тяжелого, упавшего подле него.
Pierre looked up and saw at a window of the large house some Frenchmen who had just thrown out the drawer of a chest, filled with metal articles. Other French soldiers standing below went up to the drawer.
Пьер оглянулся и увидал в окнах дома французов, выкинувших ящик комода, наполненный какими-то металлическими вещами. Другие французские солдаты, стоявшие внизу, подошли к ящику.
“What does this fellow want?” shouted one of them referring to Pierre.
— Eh bien, qu’est ce qu’il veut celui-là, — крикнул один из французов на Пьера.
“There’s a child in that house. Haven’t you seen a child?” cried Pierre.
— Un enfant dans cette maison. N’avez vous pas vu un enfant? — сказал Пьер.
“What’s he talking about? Get along!” said several voices, and one of the soldiers, evidently afraid that Pierre might want to take from them some of the plate and bronzes that were in the drawer, moved threateningly toward him.
— Tiens, qu’est ce qu’il chante celui-là? Va te promener, — послышались голоса, и один из солдат, видимо боясь, чтобы Пьер не вздумал отнимать у них серебро и бронзы, которые были в ящике, угрожающе надвинулся на него.
“A child?” shouted a Frenchman from above. “I did hear something squealing in the garden. Perhaps it’s his brat that the fellow is looking for. After all, one must be human, you know....” “Where is it? Where?” said Pierre. “There! There!” shouted the Frenchman at the window, pointing to the garden at the back of the house. “Wait a bit—I’m coming down.” And a minute or two later the Frenchman, a black-eyed fellow with a spot on his cheek, in shirt sleeves, really did jump out of a window on the ground floor, and clapping Pierre on the shoulder ran with him into the garden. “Hurry up, you others!” he called out to his comrades. “It’s getting hot.”
— Un enfant? — закричал сверху француз, — j’ai entendu piailler quelque chose au jardin. Peut-être c’est son moutard au bonhomme. Faut être humain, voyez vous... — Où est-il? Où est-il? — спрашивал Пьер. — Par ici! par ici! — кричал ему француз из окна, показывая на сад, бывший за домом. — Attendez, je vais descendre. — И действительно, через минуту француз, черноглазый малый с каким-то пятном на щеке, в одной рубашке, выскочил из окна нижнего этажа и, хлопнув Пьера по плечу, побежал с ним в сад. — Dépêchez vous, vous autres, — крикнул он своим товарищам, — commence à faire chaud.
When they reached a gravel path behind the house the Frenchman pulled Pierre by the arm and pointed to a round, graveled space where a three-year-old girl in a pink dress was lying under a seat.
Выбежав за дом на усыпанную песком дорожку, француз дернул за руку Пьера и указал ему на круг. Под скамейкой лежала трехлетняя девочка в розовом платьице.
“There is your child! Oh, a girl, so much the better!” said the Frenchman. “Good-by, Fatty. We must be human, we are all mortal you know!” and the Frenchman with the spot on his cheek ran back to his comrades.
—Voilà votre moutard. Ah, une petite, tant mieux, — сказал француз. — A revoir, mon gros. Faut être humain. Nous sommes tous mortels, voyez-vous, — и француз с пятном на щеке побежал назад к своим товарищам.
Breathless with joy, Pierre ran to the little girl and was going to take her in his arms. But seeing a stranger the sickly, scrofulous-looking child, unattractively like her mother, began to yell and run away. Pierre, however, seized her and lifted her in his arms. She screamed desperately and angrily and tried with her little hands to pull Pierre’s hands away and to bite them with her slobbering mouth. Pierre was seized by a sense of horror and repulsion such as he had experienced when touching some nasty little animal. But he made an effort not to throw the child down and ran with her to the large house. It was now, however, impossible to get back the way he had come; the maid, Aníska, was no longer there, and Pierre with a feeling of pity and disgust pressed the wet, painfully sobbing child to himself as tenderly as he could and ran with her through the garden seeking another way out.
Пьер, задыхаясь от радости, подбежал к девочке и хотел взять, ее на руки. Но увидав чужого человека, золотушно-болезненная, похожая на мать, неприятная на вид, девочка закричала и бросилась бежать. Пьер однако схватил ее и поднял на руки; она завизжала отчаянно-злобным голосом и своими маленькими ручонками стала отрывать от себя руки Пьера и сопливым ртом кусать их. Пьера охватило чувство ужаса и гадливости подобное тому, которое он испытывал при прикосновении к какому-нибудь маленькому животному. Но он сделал усилие над собою, чтобы не бросить ребенка и побежал с ним назад к большому дому. Но пройти уже нельзя было назад тою же дорогой: девки Аниски уже не было, и Пьер с чувством жалости и отвращения, прижимая к себе как можно нежнее страдальчески всхлипывавшую и мокрую девочку, побежал через сад искать другого выхода.