Having run through different yards and side streets, Pierre got back with his little burden to the Gruzínski garden at the corner of the Povarskóy. He did not at first recognize the place from which he had set out to look for the child, so crowded was it now with people and goods that had been dragged out of the houses. Besides Russian families who had taken refuge here from the fire with their belongings, there were several French soldiers in a variety of clothing. Pierre took no notice of them. He hurried to find the family of that civil servant in order to restore the daughter to her mother and go to save someone else. Pierre felt that he had still much to do and to do quickly. Glowing with the heat and from running, he felt at that moment more strongly than ever the sense of youth, animation, and determination that had come on him when he ran to save the child. She had now become quiet and, clinging with her little hands to Pierre’s coat, sat on his arm gazing about her like some little wild animal. He glanced at her occasionally with a slight smile. He fancied he saw something pathetically innocent in that frightened, sickly little face.
Когда Пьер, обежав дворами и переулками, вышел назад с своею ношей к саду Грузинского, на углу Поварской, он в первую минуту не узнал того места, с которого он пошел за ребенком: так оно было загромождено народом и вытащенными из домов пожитками. Кроме русских семей с своим добром. спасавшихся здесь от пожара, тут же было и несколько французских солдат в различных одеяниях. Пьер не обратил на них внимания. Он спешил найти семейство чиновника, с тем чтоб отдать дочь матери и итти опять спасать еще кого-то. Пьеру казалось, что ему что-то еще многое и поскорее нужно сделать. Разогревшись от жара и беготни, Пьер еще сильнее в эту минуту испытывал то чувство молодости, оживления и решительности, которое охватило его, в то время как он побежал спасать ребенка. Девочка затихла теперь, и, держась ручонками за кафтан Пьера, сидела на его руке и, как дикий зверок, оглядывалась вокруг себя. Пьер изредка поглядывал на нее и слегка улыбался. Ему казалось, что он видел что-то трогательно-невинное в этом испуганном и болезненном личике.
He did not find the civil servant or his wife where he had left them. He walked among the crowd with rapid steps, scanning the various faces he met. Involuntarily he noticed a Georgian or Armenian family consisting of a very handsome old man of Oriental type, wearing a new, cloth-covered, sheepskin coat and new boots, an old woman of similar type, and a young woman. That very young woman seemed to Pierre the perfection of Oriental beauty, with her sharply outlined, arched, black eyebrows and the extraordinarily soft, bright color of her long, beautiful, expressionless face. Amid the scattered property and the crowd on the open space, she, in her rich satin cloak with a bright lilac shawl on her head, suggested a delicate exotic plant thrown out onto the snow. She was sitting on some bundles a little behind the old woman, and looked from under her long lashes with motionless, large, almond-shaped eyes at the ground before her. Evidently she was aware of her beauty and fearful because of it. Her face struck Pierre and, hurrying along by the fence, he turned several times to look at her. When he had reached the fence, still without finding those he sought, he stopped and looked about him.
На прежнем месте ни чиновника, ни его жены уже не было. Пьер быстрыми шагами ходил между народом, оглядывая разные лица, попадавшиеся ему. Невольно он заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого, с восточным типом лица, очень старого человека, одетого в новый, крытый тулуп и новые сапоги, из старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты, с ее резкими дугою очерченными черными бровями и длинным необыкновенно нежно румяным и красивым лицом без всякого выражения. Среди раскиданных пожитков в толпе на площади, она, в своем богатом атласном салопе и ярко лиловом платке, накрывавшем ее голову, напоминала нежное тепличное растение, выброшенное на снег. Она сидела на узлах несколько позади старухи и неподвижно-большими, черными, продолговатыми, с длинными ресницами, глазами смотрела в землю. Видимо она знала свою красоту и боялась за нее. Лицо это поразило Пьера, и он, в своей поспешности, проходя вдоль забора, несколько раз оглянулся на нее. Дойдя до забора и всё-таки не найдя тех, кого ему было нужно, Пьер остановился, оглядываясь.
With the child in his arms his figure was now more conspicuous than before, and a group of Russians, both men and women, gathered about him.
Фигура Пьера с ребенком на руках теперь была более замечательна, чем прежде, и около него собралось несколько человек русских, мужчин и женщин.
“Have you lost anyone, my dear fellow? You’re of the gentry yourself, aren’t you? Whose child is it?” they asked him.
— Или потерял кого, милый человек? — Сами вы из благородных, что ли? Чей ребенок-то? — спрашивали у него.
Pierre replied that the child belonged to a woman in a black coat who had been sitting there with her other children, and he asked whether anyone knew where she had gone.
Пьер отвечал, что ребенок принадлежал женщине в черном салопе, которая сидела с детьми на этом месте и спрашивал, не знает ли кто ее и куда она перешла.
“Why, that must be the Anférovs,” said an old deacon, addressing a pockmarked peasant woman. “Lord have mercy, Lord have mercy!” he added in his customary bass.
— Ведь это Анферовы должны быть, — сказал старый дьякон, обращаясь к рябой бабе. — Господи помилуй, Господи помилуй, — прибавил он привычным басом.
“The Anférovs? No,” said the woman. “They left in the morning. That must be either Mary Nikoláevna’s or the Ivánovs’!”
— Где Анферовы? — сказала баба. — Анферовы еще с утра уехали. А это либо Марьи Николаевны, либо Ивановы.
“He says ‘a woman,’ and Mary Nikoláevna is a lady,” remarked a house serf. “Do you know her? She’s thin, with long teeth,” said Pierre.
— Он говорит женщина, а Марья Николаевна — барыня, — сказал дворовый человек. — Да вы знаете ее, зубы длинные, худая, — говорил Пьер.
“That’s Mary Nikoláevna! They went inside the garden when these wolves swooped down,” said the woman, pointing to the French soldiers.
— И есть Марья Николаевна. Они ушли в сад, как тут волки-то эти налетели, — сказала баба, указывая на французских солдат.
“O Lord, have mercy!” added the deacon.
— О, Господи помилуй, — прибавил опять дьякон.
“Go over that way, they’re there. It’s she! She kept on lamenting and crying,” continued the woman. “It’s she. Here, this way!”
— Вы пройдите вот туда-то, они там. Она и есть. Всё убивалась, плакала, — сказала опять баба. — Она и есть. Вот сюда-то.
But Pierre was not listening to the woman. He had for some seconds been intently watching what was going on a few steps away. He was looking at the Armenian family and at two French soldiers who had gone up to them. One of these, a nimble little man, was wearing a blue coat tied round the waist with a rope. He had a nightcap on his head and his feet were bare. The other, whose appearance particularly struck Pierre, was a long, lank, round-shouldered, fair-haired man, slow in his movements and with an idiotic expression of face. He wore a woman’s loose gown of frieze, blue trousers, and large torn Hessian boots. The little barefooted Frenchman in the blue coat went up to the Armenians and, saying something, immediately seized the old man by his legs and the old man at once began pulling off his boots. The other in the frieze gown stopped in front of the beautiful Armenian girl and with his hands in his pockets stood staring at her, motionless and silent.
Но Пьер не слушал бабы. Он уже несколько секунд, не спуская глаз, смотрел на то, что делалось в нескольких шагах от него. Он смотрел на армянское семейство и двух французских солдат, подошедших к армянам. Один из этих солдат, маленький, вертлявый человечек, был одёт в синюю шинель, подпоясанную веревкой. На голове его был колпак и ноги были босые. Другой, который особенно поразил Пьера, был длинный сутуловатый, белокурый, худой человек с медлительными движениями и идиотическим выражением лица. Этот был одет в фризовый капот, в синие штаны и большие, рваные ботфорты. Маленький француз, без сапог, в синей шинели, подойдя к армянам, тотчас же, сказав что-то, взялся за ноги старика, и старик тотчас же, поспешно стал снимать сапоги. Другой в капоте остановился против красавицы армянки и молча неподвижно, держа руки в карманах, смотрел на нее.
“Here, take the child!” said Pierre peremptorily and hurriedly to the woman, handing the little girl to her. “Give her back to them, give her back!” he almost shouted, putting the child, who began screaming, on the ground, and again looking at the Frenchman and the Armenian family. The old man was already sitting barefoot. The little Frenchman had secured his second boot and was slapping one boot against the other. The old man was saying something in a voice broken by sobs, but Pierre caught but a glimpse of this, his whole attention was directed to the Frenchman in the frieze gown who meanwhile, swaying slowly from side to side, had drawn nearer to the young woman and taking his hands from his pockets had seized her by the neck.
— Возьми, возьми ребенка, — проговорил Пьер, подавая девочку и повелительно и поспешно обращаясь к бабе. — Ты отдай им, отдай! — закричал он почти на бабу, сажая закричавшую девочку на землю, и опять оглянулся на французов и на армянское семейство. Старик уже сидел босой. Маленький француз снял с него последний сапог и похлопывал сапогами один о другой. Старик всхлипывая говорил что-то, но Пьер только мельком видел это; всё внимание его было обращено на француза в капоте, который в это время, медлительно раскачиваясь, подвинулся к молодой женщине и, вынув руки из карманов, взялся за ее шею.
The beautiful Armenian still sat motionless and in the same attitude, with her long lashes drooping as if she did not see or feel what the soldier was doing to her.
Красавица армянка продолжала сидеть в том же неподвижном положении с опущенными, длинными ресницами и как будто не видала и не чувствовала того, что делал с нею солдат.
While Pierre was running the few steps that separated him from the Frenchman, the tall marauder in the frieze gown was already tearing from her neck the necklace the young Armenian was wearing, and the young woman, clutching at her neck, screamed piercingly.
Пока Пьер пробежал те несколько шагов, которые отделяли его от французов, длинный мародер в капоте уже рвал с шеи армянки ожерелье, которое было на ней, и молодая женщина, хватаясь руками за шею, кричала пронзительным голосом.
“Let that woman alone!” exclaimed Pierre hoarsely in a furious voice, seizing the soldier by his round shoulders and throwing him aside. The soldier fell, got up, and ran away. But his comrade, throwing down the boots and drawing his sword, moved threateningly toward Pierre.
— Laissez cette femme! — бешеным голосом прохрипел Пьер схватывая длинного сутуловатого солдата за плечи и отбрасывая его. Солдат упал, приподнялся и побежал прочь. Но товарищ его, бросив сапоги, вынул тесак и грозно надвинулся на Пьера.
“Voyons, pas de bêtises!” * he cried.
— Voyons, pas de bêtises! — крикнул он.
* “Look here, no nonsense!” Pierre was in such a transport of rage that he remembered nothing and his strength increased tenfold. He rushed at the barefooted Frenchman and, before the latter had time to draw his sword, knocked him off his feet and hammered him with his fists. Shouts of approval were heard from the crowd around, and at the same moment a mounted patrol of French Uhlans appeared from round the corner. The Uhlans came up at a trot to Pierre and the Frenchman and surrounded them. Pierre remembered nothing of what happened after that. He only remembered beating someone and being beaten and finally feeling that his hands were bound and that a crowd of French soldiers stood around him and were searching him.
Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил, и в котором силы его удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы и в то же время из-за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого-то, его били, и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье.
“Lieutenant, he has a dagger,” were the first words Pierre understood.
— Il a un poignard, lieutenant, — были первые слова, которые понял Пьер.
“Ah, a weapon?” said the officer and turned to the barefooted soldier who had been arrested with Pierre. “All right, you can tell all about it at the court-martial.” Then he turned to Pierre. “Do you speak French?”
— Ah, une arme! — сказал офицер и обратился к босому солдату, который был взят с Пьером. — C’est bon, vous direz tout cela au conseil de guerre, — сказал офицер, И вслед за тем повернулся к Пьеру: — Parlez-vous français, vous?
Pierre looked around him with bloodshot eyes and did not reply. His face probably looked very terrible, for the officer said something in a whisper and four more Uhlans left the ranks and placed themselves on both sides of Pierre.
Пьер оглядывался вокруг себя налившимися кровью глазами и не отвечал. Вероятно лицо его показалось очень страшно, потому что офицер что-то шопотом сказал, и еще четыре улана отделились от команды и стали по обеим сторонам Пьера.
“Do you speak French?” the officer asked again, keeping at a distance from Pierre. “Call the interpreter.” A little man in Russian civilian clothes rode out from the ranks, and by his clothes and manner of speaking Pierre at once knew him to be a French salesman from one of the Moscow shops.
— Parlez-vous français? — повторил ему вопрос офицер, держась вдали от него. — Faites venir l'interprête. — Из-за рядов выехал маленький человечек в штатском русском платье. Пьер по одеянию и говору его тотчас же узнал в нем француза из одного московского магазина.
“He does not look like a common man,” said the interpreter, after a searching look at Pierre.
— Il n’a pas l’air d’un homme du peuple, — сказал переводчик, оглядев Пьера.
“Ah, he looks very much like an incendiary,” remarked the officer. “And ask him who he is,” he added.
— Oh, oh! ça m’a bien l’air d’un des incendiaires, — сказал офицер. — Demandez lui ce qu’il est? — прибавил он.
“Who are you?” asked the interpreter in poor Russian. “You must answer the chief.”
— Ти кто? — спросил переводчик. — Ти должно отвечать начальство, — сказал он.
“I will not tell you who I am. I am your prisoner—take me!” Pierre suddenly replied in French. “Ah, ah!” muttered the officer with a frown. “Well then, march!”
— Je ne vous dirai pas qui je suis. Je suis votre prisonnier. Emmenez-moi, — вдруг по-французски сказал Пьер. — Ah! Ah! —проговорил офицер нахмурившись. —Marchons!
A crowd had collected round the Uhlans. Nearest to Pierre stood the pockmarked peasant woman with the little girl, and when the patrol started she moved forward.
Около улан собралась толпа. Ближе всех к Пьеру стояла рябая баба с девочкою; когда объезд тронулся, она подвинулась вперед.
“Where are they taking you to, you poor dear?” said she. “And the little girl, the little girl, what am I to do with her if she’s not theirs?” said the woman.
— Куда же это ведут тебя, голубчик ты мой? — сказала она. — Девочку-то, девочку-то куда я дену, коли она не ихняя! — говорила баба.
“What does that woman want?” asked the officer.
— Qu’est ce qu’elle veut, cette femme? — спросил офицер.
Pierre was as if intoxicated. His elation increased at the sight of the little girl he had saved.
Пьер был как пьяный. Восторженное состояние его еще усилилось при виде девочки, которую он спас.
“What does she want?” he murmured. “She is bringing me my daughter whom I have just saved from the flames,” said he. “Good-by!” And without knowing how this aimless lie had escaped him, he went along with resolute and triumphant steps between the French soldiers.
— Ce qu’elle dit? — проговорил он. — Elle m’apporte ma fille que je viens de sauver des flammes, — проговорил он. Adieu! — и он, сам не зная, как вырвалась у него эта бесцельная ложь, решительным, торжественным шагом пошел между французами.
The French patrol was one of those sent out through the various streets of Moscow by Durosnel’s order to put a stop to the pillage, and especially to catch the incendiaries who, according to the general opinion which had that day originated among the higher French officers, were the cause of the conflagrations. After marching through a number of streets the patrol arrested five more Russian suspects: a small shopkeeper, two seminary students, a peasant, and a house serf, besides several looters. But of all these various suspected characters, Pierre was considered to be the most suspicious of all. When they had all been brought for the night to a large house on the Zúbov Rampart that was being used as a guardhouse, Pierre was placed apart under strict guard.
Разъезд французов был один из тех, которые были посланы по распоряжению Дюронеля по разным улицам Москвы для пресечения мародерства и в особенности для поимки поджигателей. которые, по общему, в тот день проявившемуся, мнению у французов высших чинов, были причиною пожаров. Объехав несколько улиц, разъезд забрал еще человек пять подозрительных русских, одного лавочника, двух семинаристов, мужика и дворового человека и нескольких мародеров. Но из всех подозрительных людей, подозрительнее всех казался Пьер. Когда их всех привели на ночлег в большой дом на Зубовском валу, в котором была учреждена гауптвахта, то Пьера под строгим караулом поместили отдельно. —————