Book Twelve · Chapter I

In Petersburg at that time a complicated struggle was being carried on with greater heat than ever in the highest circles, between the parties of Rumyántsev, the French, Márya Fëdorovna, the Tsarévich, and others, drowned as usual by the buzzing of the court drones. But the calm, luxurious life of Petersburg, concerned only about phantoms and reflections of real life, went on in its old way and made it hard, except by a great effort, to realize the danger and the difficult position of the Russian people. There were the same receptions and balls, the same French theater, the same court interests and service interests and intrigues as usual. Only in the very highest circles were attempts made to keep in mind the difficulties of the actual position. Stories were whispered of how differently the two Empresses behaved in these difficult circumstances. The Empress Márya, concerned for the welfare of the charitable and educational institutions under her patronage, had given directions that they should all be removed to Kazán, and the things belonging to these institutions had already been packed up. The Empress Elisabeth, however, when asked what instructions she would be pleased to give—with her characteristic Russian patriotism had replied that she could give no directions about state institutions for that was the affair of the sovereign, but as far as she personally was concerned she would be the last to quit Petersburg.

В Петербурге, в высших кругах, с бòльшим жаром чем когда-нибудь шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Феодоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по старому; и из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения. Рассказывалось шопотом о том, как противоположно одна другой поступили, в столь трудных обстоятельствах, обе императрицы. Императрица Мария Феодоровна, озабоченная благосостоянием подведомственных ей богоугодных и воспитательных учреждений, сделала распоряжение об отправке всех институтов в Казань, и вещи этих заведений уже были уложены. Императрица же Елизавета Алексеевна на вопрос о том, какие ей угодно сделать распоряжения, с свойственным ей русским патриотизмом, изволила ответить, что о государственных учреждениях она не может делать распоряжений, так как это касается государя; о том же, чтò лично зависит от нее, она изволила сказать, что она последняя выедет из Петербурга.

At Anna Pávlovna’s on the twenty-sixth of August, the very day of the battle of Borodinó, there was a soiree, the chief feature of which was to be the reading of a letter from His Lordship the Bishop when sending the Emperor an icon of the Venerable Sergius. It was regarded as a model of ecclesiastical, patriotic eloquence. Prince Vasíli himself, famed for his elocution, was to read it. (He used to read at the Empress’.) The art of his reading was supposed to lie in rolling out the words, quite independently of their meaning, in a loud and singsong voice alternating between a despairing wail and a tender murmur, so that the wail fell quite at random on one word and the murmur on another. This reading, as was always the case at Anna Pávlovna’s soirees, had a political significance. That evening she expected several important personages who had to be made ashamed of their visits to the French theater and aroused to a patriotic temper. A good many people had already arrived, but Anna Pávlovna, not yet seeing all those whom she wanted in her drawing room, did not let the reading begin but wound up the springs of a general conversation.

У Анны Павловны 26-го августа, в самый день Бородинского сражения, был вечер, цветком которого должно было быть чтение письма преосвященного, написанного при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. Письмо это почиталось образцом патриотического, духовного красноречия. Прочесть его должен был сам князь Василий, славившийся своим искусством чтения. (Он же читывал и у императрицы.) Искусство чтения считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие — ропот. Чтение это, как и все вечера Анны Павловны, имело политическое значение. На этом вечере должно было быть несколько важных лиц, которых надо было устыдить за их поездки во французский театр и воодушевить к патриотическому настроению. Уже довольно много собралось народа, но Анна Павловна еще не видела в гостиной всех тех, кого нужно было, и потому, не приступая еще к чтению, заводила общие разговоры.

The news of the day in Petersburg was the illness of Countess Bezúkhova. She had fallen ill unexpectedly a few days previously, had missed several gatherings of which she was usually the ornament, and was said to be receiving no one, and instead of the celebrated Petersburg doctors who usually attended her had entrusted herself to some Italian doctor who was treating her in some new and unusual way.

Новостью дня в этот день в Петербурге была болезнь графини Безуховой. Графиня несколько дней тому назад неожиданно заболела, пропустила несколько собраний, которых она была украшением, и слышно было, что она никого не принимает и что вместо знаменитых петербургских докторов, обыкновенно лечивших ее, она вверилась какому-то итальянскому доктору, лечившему ее каким-то новым и необыкновенным способом.

They all knew very well that the enchanting countess’ illness arose from an inconvenience resulting from marrying two husbands at the same time, and that the Italian’s cure consisted in removing such inconvenience; but in Anna Pávlovna’s presence no one dared to think of this or even appear to know it.

Все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей и что лечение итальянца состояло в устранении этого неудобства; но в присутствии Анны Павловны не только никто не смел думать об этом, но как будто никто и не знал этого.

“They say the poor countess is very ill. The doctor says it is angina pectoris.”

— On dit que la pauvre comtesse est très mal. Le médecin dit que c’est l’angine pectorale.

“Angina? Oh, that’s a terrible illness!”

— L’angine? Oh, c’est une maladie terrible!

“They say that the rivals are reconciled, thanks to the angina...” and the word angina was repeated with great satisfaction.

— On dit que les rivaux se sont reconciliés grâce à l’angine... Слово angine повторялось с большим удовольствием.

“The count is pathetic, they say. He cried like a child when the doctor told him the case was dangerous.”

— Le vieux comte est touchant à ce qu’on dit. Il a pleuré comme un enfant quand le médecin lui a dit que le cas était dangereux.

“Oh, it would be a terrible loss, she is an enchanting woman.”

— Oh, ce serait une perte terrible. C’est une femme ravissante.

“You are speaking of the poor countess?” said Anna Pávlovna, coming up just then. “I sent to ask for news, and hear that she is a little better. Oh, she is certainly the most charming woman in the world,” she went on, with a smile at her own enthusiasm. “We belong to different camps, but that does not prevent my esteeming her as she deserves. She is very unfortunate!” added Anna Pávlovna.

— Vous parlez de la pauvre comtesse, — сказала подходя Анна Павловна. — J’ai envoyé savoir de ses nouvelles. On m’a dit qu’elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c’est la plus charmante femme du monde, — сказала Анна Павловна с улыбкой над своею восторженностью. — Nous appartenons à des camps différents, mais cela ne m’empêche pas de l’éstimer, comme elle le mérite. Elle est bien malheureuse, — прибавила Анна Павловна.

Supposing that by these words Anna Pávlovna was somewhat lifting the veil from the secret of the countess’ malady, an unwary young man ventured to express surprise that well-known doctors had not been called in and that the countess was being attended by a charlatan who might employ dangerous remedies.

Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление тому, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.

“Your information may be better than mine,” Anna Pávlovna suddenly and venomously retorted on the inexperienced young man, “but I know on good authority that this doctor is a very learned and able man. He is private physician to the Queen of Spain.” And having thus demolished the young man, Anna Pávlovna turned to another group where Bilíbin was talking about the Austrians: having wrinkled up his face he was evidently preparing to smooth it out again and utter one of his mots.

— Vos informations peuvent être meilleures que les miennes, — вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. — Mais je sais de bonne source que ce médecin est un homme très savant et très habile. C’est le médecin intime de la Reine d’Espagne. — И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и видимо сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.

“I think it is delightful,” he said, referring to a diplomatic note that had been sent to Vienna with some Austrian banners captured from the French by Wittgenstein, “the hero of Petropol” as he was then called in Petersburg. “What? What’s that?” asked Anna Pávlovna, securing silence for the mot, which she had heard before.

— Je trouve que c’est charmant! — говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену Австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le héros de Pétropol (как его называли в Петербурге). — Как, как это? — обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышанья mot, которое она уже знала.

And Bilíbin repeated the actual words of the diplomatic dispatch, which he had himself composed.

И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:

“The Emperor returns these Austrian banners,” said Bilíbin, “friendly banners gone astray and found on a wrong path,” and his brow became smooth again.

— L’Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, — сказал Билибин, — drapeaux amis et égarés qu’il a trouvé hors de la route, — докончил Бибилин, распуская кожу.

“Charming, charming!” observed Prince Vasíli.

— Charmant, charmant, — сказал князь Василий.

“The path to Warsaw, perhaps,” Prince Hippolyte remarked loudly and unexpectedly. Everybody looked at him, understanding what he meant. Prince Hippolyte himself glanced around with amused surprise. He knew no more than the others what his words meant. During his diplomatic career he had more than once noticed that such utterances were received as very witty, and at every opportunity he uttered in that way the first words that entered his head. “It may turn out very well,” he thought, “but if not, they’ll know how to arrange matters.” And really, during the awkward silence that ensued, that insufficiently patriotic person entered whom Anna Pávlovna had been waiting for and wished to convert, and she, smiling and shaking a finger at Hippolyte, invited Prince Vasíli to the table and bringing him two candles and the manuscript begged him to begin. Everyone became silent.

— C’est la route de Varsovie peut-être, — громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, чтò он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, чтò значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может выйдет очень хорошо», думал он, «а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно-патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднеся ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло:

“Most Gracious Sovereign and Emperor!” Prince Vasíli sternly declaimed, looking round at his audience as if to inquire whether anyone had anything to say to the contrary. But no one said anything. “Moscow, our ancient capital, the New Jerusalem, receives her Christ”—he placed a sudden emphasis on the word her—“as a mother receives her zealous sons into her arms, and through the gathering mists, foreseeing the brilliant glory of thy rule, sings in exultation, ‘Hosanna, blessed is he that cometh!’” Prince Vasíli pronounced these last words in a tearful voice.

— Всемилостивейший государь император! — строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что-нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. — «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего», — вдруг ударил он на слове своего, — «яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: Осанна, благословен грядый!» — Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.

Bilíbin attentively examined his nails, and many of those present appeared intimidated, as if asking in what they were to blame. Anna Pávlovna whispered the next words in advance, like an old woman muttering the prayer at Communion: “Let the bold and insolent Goliath...” she whispered.

Билибин рассматривал внимательно свои ногти и многие видимо робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шопотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф?...» — прошептала она.

Prince Vasíli continued.

Князь Василий продолжал:

“Let the bold and insolent Goliath from the borders of France encompass the realms of Russia with death-bearing terrors; humble Faith, the sling of the Russian David, shall suddenly smite his head in his bloodthirsty pride. This icon of the Venerable Sergius, the servant of God and zealous champion of old of our country’s weal, is offered to Your Imperial Majesty. I grieve that my waning strength prevents rejoicing in the sight of your most gracious presence. I raise fervent prayers to Heaven that the Almighty may exalt the race of the just, and mercifully fulfill the desires of Your Majesty.”

«Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща Российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Сей образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да Всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».

“What force! What a style!” was uttered in approval both of reader and of author. Animated by that address Anna Pávlovna’s guests talked for a long time of the state of the fatherland and offered various conjectures as to the result of the battle to be fought in a few days.

— Quelle force! Quel style! — послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.

“You will see,” said Anna Pávlovna, “that tomorrow, on the Emperor’s birthday, we shall receive news. I have a favorable presentiment!”

— Vous verrez, — сказала Анна Павловна, — что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.