Anna Pávlovna’s presentiment was in fact fulfilled. Next day during the service at the palace church in honor of the Emperor’s birthday, Prince Volkónski was called out of the church and received a dispatch from Prince Kutúzov. It was Kutúzov’s report, written from Tatárinova on the day of the battle. Kutúzov wrote that the Russians had not retreated a step, that the French losses were much heavier than ours, and that he was writing in haste from the field of battle before collecting full information. It followed that there must have been a victory. And at once, without leaving the church, thanks were rendered to the Creator for His help and for the victory.
Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви, и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана Творцу благодарность за Его помощь и за победу.
Anna Pávlovna’s presentiment was justified, and all that morning a joyously festive mood reigned in the city. Everyone believed the victory to have been complete, and some even spoke of Napoleon’s having been captured, of his deposition, and of the choice of a new ruler for France.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе всё утро царствовало радостно-праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
It is very difficult for events to be reflected in their real strength and completeness amid the conditions of court life and far from the scene of action. General events involuntarily group themselves around some particular incident. So now the courtiers’ pleasure was based as much on the fact that the news had arrived on the Emperor’s birthday as on the fact of the victory itself. It was like a successfully arranged surprise. Mention was made in Kutúzov’s report of the Russian losses, among which figured the names of Túchkov, Bagratión, and Kutáysov. In the Petersburg world this sad side of the affair again involuntarily centered round a single incident: Kutáysov’s death. Everybody knew him, the Emperor liked him, and he was young and interesting. That day everyone met with the words:
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около какого-нибудь частного случая. Так теперь, главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских и в числе их названы были Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире, сгруппировалась около одного события — смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
“What a wonderful coincidence! Just during the service. But what a loss Kutáysov is! How sorry I am!”
— Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
“What did I tell about Kutúzov?” Prince Vasíli now said with a prophet’s pride. “I always said he was the only man capable of defeating Napoleon.”
— Чтó я вам говорил про Кутузова? — говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. — Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
But next day no news arrived from the army and the public mood grew anxious. The courtiers suffered because of the suffering the suspense occasioned the Emperor.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали зa страдания неизвестности, в которой находился государь.
“Fancy the Emperor’s position!” said they, and instead of extolling Kutúzov as they had done the day before, they condemned him as the cause of the Emperor’s anxiety. That day Prince Vasíli no longer boasted of his protégé Kutúzov, but remained silent when the commander in chief was mentioned. Moreover, toward evening, as if everything conspired to make Petersburg society anxious and uneasy, a terrible piece of news was added. Countess Hélène Bezúkhova had suddenly died of that terrible malady it had been so agreeable to mention. Officially, at large gatherings, everyone said that Countess Bezúkhova had died of a terrible attack of angina pectoris, but in intimate circles details were mentioned of how the private physician of the Queen of Spain had prescribed small doses of a certain drug to produce a certain effect; but Hélène, tortured by the fact that the old count suspected her and that her husband to whom she had written (that wretched, profligate Pierre) had not replied, had suddenly taken a very large dose of the drug, and had died in agony before assistance could be rendered her. It was said that Prince Vasíli and the old count had turned upon the Italian, but the latter had produced such letters from the unfortunate deceased that they had immediately let the matter drop.
— Каково положение государя! — говорили придворные и уже не превозносили как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protégé Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того к вечеру этого дня как будто всё соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale, но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le médecin intime de la Reine d’Espagne предписал Элен небольшие дозы какого-то лекарства, для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Talk in general centered round three melancholy facts: the Emperor’s lack of news, the loss of Kutáysov, and the death of Hélène.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
On the third day after Kutúzov’s report a country gentleman arrived from Moscow, and news of the surrender of Moscow to the French spread through the whole town. This was terrible! What a position for the Emperor to be in! Kutúzov was a traitor, and Prince Vasíli during the visits of condolence paid to him on the occasion of his daughter’s death said of Kutúzov, whom he had formerly praised (it was excusable for him in his grief to forget what he had said), that it was impossible to expect anything else from a blind and depraved old man.
На третий день после донесения Кутузова, в Петербург приехал помещик из Москвы и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoléance, которые ему делали по случаю смерти его дочери, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, чтò он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
“I only wonder that the fate of Russia could have been entrusted to such a man.”
— Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
As long as this news remained unofficial it was possible to doubt it, but the next day the following communication was received from Count Rostopchín:
Пока известие это было еще не официально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
Prince Kutúzov’s adjutant has brought me a letter in which he demands police officers to guide the army to the Ryazán road. He writes that he is regretfully abandoning Moscow. Sire! Kutúzov’s action decides the fate of the capital and of your empire! Russia will shudder to learn of the abandonment of the city in which her greatness is centered and in which lie the ashes of your ancestors! I shall follow the army. I have had everything removed, and it only remains for me to weep over the fate of my fatherland.
«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров, для препровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах ваших предков. Я последую за армией. Я всё вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
On receiving this dispatch the Emperor sent Prince Volkónski to Kutúzov with the following rescript:
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
Prince Michael Ilariónovich! Since the twenty-ninth of August I have received no communication from you, yet on the first of September I received from the commander in chief of Moscow, via Yaroslávl, the sad news that you, with the army, have decided to abandon Moscow. You can yourself imagine the effect this news has had on me, and your silence increases my astonishment. I am sending this by Adjutant-General Prince Volkónski, to hear from you the situation of the army and the reasons that have induced you to take this melancholy decision.
«Князь Михаил Иларионович! С 29-го августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1-го сентября получил я через Ярославль, от Московского главнокомандующего, печальное извещение, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал-адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».