On reaching Moscow after her meeting with Rostóv, Princess Mary had found her nephew there with his tutor, and a letter from Prince Andrew giving her instructions how to get to her Aunt Malvíntseva at Vorónezh. That feeling akin to temptation which had tormented her during her father’s illness, since his death, and especially since her meeting with Rostóv was smothered by arrangements for the journey, anxiety about her brother, settling in a new house, meeting new people, and attending to her nephew’s education. She was sad. Now, after a month passed in quiet surroundings, she felt more and more deeply the loss of her father which was associated in her mind with the ruin of Russia. She was agitated and incessantly tortured by the thought of the dangers to which her brother, the only intimate person now remaining to her, was exposed. She was worried too about her nephew’s education for which she had always felt herself incompetent, but in the depths of her soul she felt at peace—a peace arising from consciousness of having stifled those personal dreams and hopes that had been on the point of awakening within her and were related to her meeting with Rostóv.
Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника, — всё это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца, и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, всё сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат — единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособною; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
The day after her party the governor’s wife came to see Malvíntseva and, after discussing her plan with the aunt, remarked that though under present circumstances a formal betrothal was, of course, not to be thought of, all the same the young people might be brought together and could get to know one another. Malvíntseva expressed approval, and the governor’s wife began to speak of Rostóv in Mary’s presence, praising him and telling how he had blushed when Princess Mary’s name was mentioned. But Princess Mary experienced a painful rather than a joyful feeling—her mental tranquillity was destroyed, and desires, doubts, self-reproach, and hopes reawoke.
Когда на другой день после своего вечера, губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, всё-таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
During the two days that elapsed before Rostóv called, Princess Mary continually thought of how she ought to behave to him. First she decided not to come to the drawing room when he called to see her aunt—that it would not be proper for her, in her deep mourning, to receive visitors; then she thought this would be rude after what he had done for her; then it occurred to her that her aunt and the governor’s wife had intentions concerning herself and Rostóv—their looks and words at times seemed to confirm this supposition—then she told herself that only she, with her sinful nature, could think this of them: they could not forget that situated as she was, while still wearing deep mourning, such matchmaking would be an insult to her and to her father’s memory. Assuming that she did go down to see him, Princess Mary imagined the words he would say to her and what she would say to him, and these words sometimes seemed undeservedly cold and then to mean too much. More than anything she feared lest the confusion she felt might overwhelm her and betray her as soon as she saw him.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, чтò он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие-то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своею порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плёрёзы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно-холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.
But when on Sunday after church the footman announced in the drawing room that Count Rostóv had called, the princess showed no confusion, only a slight blush suffused her cheeks and her eyes lit up with a new and radiant light.
Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.
“You have met him, Aunt?” said she in a calm voice, unable herself to understand that she could be outwardly so calm and natural.
— Вы его видели, тетушка? — сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.
When Rostóv entered the room, the princess dropped her eyes for an instant, as if to give the visitor time to greet her aunt, and then just as Nicholas turned to her she raised her head and met his look with shining eyes. With a movement full of dignity and grace she half rose with a smile of pleasure, held out her slender, delicate hand to him, and began to speak in a voice in which for the first time new deep womanly notes vibrated. Mademoiselle Bourienne, who was in the drawing room, looked at Princess Mary in bewildered surprise. Herself a consummate coquette, she could not have maneuvered better on meeting a man she wished to attract.
Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостною улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские, грудные звуки. М-llе Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Сама искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.
“Either black is particularly becoming to her or she really has greatly improved without my having noticed it. And above all, what tact and grace!” thought Mademoiselle Bourienne.
«Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное — этот такт и грация!» думала m-lle Bourienne.
Had Princess Mary been capable of reflection at that moment, she would have been more surprised than Mademoiselle Bourienne at the change that had taken place in herself. From the moment she recognized that dear, loved face, a new life force took possession of her and compelled her to speak and act apart from her own will. From the time Rostóv entered, her face became suddenly transformed. It was as if a light had been kindled in a carved and painted lantern and the intricate, skillful, artistic work on its sides, that previously seemed dark, coarse, and meaningless, was suddenly shown up in unexpected and striking beauty. For the first time all that pure, spiritual, inward travail through which she had lived appeared on the surface. All her inward labor, her dissatisfaction with herself, her sufferings, her strivings after goodness, her meekness, love, and self-sacrifice—all this now shone in those radiant eyes, in her delicate smile, and in every trait of her gentle face.
Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более чем m-lle Bourienne удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая-то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени, как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг, когда зажигается свет внутри росписного и резного фонаря, с неожиданною поражающею красотой выступает на стенках та сложная, искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная, внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование — всё это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Rostóv saw all this as clearly as if he had known her whole life. He felt that the being before him was quite different from, and better than, anyone he had met before, and above all better than himself.
Ростов увидал всё это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Their conversation was very simple and unimportant. They spoke of the war, and like everyone else unconsciously exaggerated their sorrow about it; they spoke of their last meeting—Nicholas trying to change the subject—they talked of the governor’s kind wife, of Nicholas’ relations, and of Princess Mary’s.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонить разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
She did not talk about her brother, diverting the conversation as soon as her aunt mentioned Andrew. Evidently she could speak of Russia’s misfortunes with a certain artificiality, but her brother was too near her heart and she neither could nor would speak lightly of him. Nicholas noticed this, as he noticed every shade of Princess Mary’s character with an observation unusual to him, and everything confirmed his conviction that she was a quite unusual and extraordinary being. Nicholas blushed and was confused when people spoke to him about the princess (as she did when he was mentioned) and even when he thought of her, but in her presence he felt quite at ease, and said not at all what he had prepared, but what, quite appropriately, occurred to him at the moment.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет слишком близкий ее сердцу и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственною ему проницательною наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, чтò он приготавливал, а то, чтò мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.
When a pause occurred during his short visit, Nicholas, as is usual when there are children, turned to Prince Andrew’s little son, caressing him and asking whether he would like to be an hussar. He took the boy on his knee, played with him, and looked round at Princess Mary. With a softened, happy, timid look she watched the boy she loved in the arms of the man she loved. Nicholas also noticed that look and, as if understanding it, flushed with pleasure and began to kiss the boy with good natured playfulness.
Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил зa любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.
As she was in mourning Princess Mary did not go out into society, and Nicholas did not think it the proper thing to visit her again; but all the same the governor’s wife went on with her matchmaking, passing on to Nicholas the flattering things Princess Mary said of him and vice versa, and insisting on his declaring himself to Princess Mary. For this purpose she arranged a meeting between the young people at the bishop’s house before Mass.
Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша всё-таки продолжала свое дело сватовства и передав Николаю то лестное, чтò сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.
Though Rostóv told the governor’s wife that he would not make any declaration to Princess Mary, he promised to go.
Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.
As at Tilsit Rostóv had not allowed himself to doubt that what everybody considered right was right, so now, after a short but sincere struggle between his effort to arrange his life by his own sense of justice, and in obedient submission to circumstances, he chose the latter and yielded to the power he felt irresistibly carrying him he knew not where. He knew that after his promise to Sónya it would be what he deemed base to declare his feelings to Princess Mary. And he knew that he would never act basely. But he also knew (or rather felt at the bottom of his heart) that by resigning himself now to the force of circumstances and to those who were guiding him, he was not only doing nothing wrong, but was doing something very important—more important than anything he had ever done in his life.
Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, чтò признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он это чувствовал) непреодолимо влекла куда-то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье, было бы то, чтò он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что-то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.
After meeting Princess Mary, though the course of his life went on externally as before, all his former amusements lost their charm for him and he often thought about her. But he never thought about her as he had thought of all the young ladies without exception whom he had met in society, nor as he had for a long time, and at one time rapturously, thought about Sónya. He had pictured each of those young ladies as almost all honest-hearted young men do, that is, as a possible wife, adapting her in his imagination to all the conditions of married life: a white dressing gown, his wife at the tea table, his wife’s carriage, little ones, Mamma and Papa, their relations to her, and so on—and these pictures of the future had given him pleasure. But with Princess Mary, to whom they were trying to get him engaged, he could never picture anything of future married life. If he tried, his pictures seemed incongruous and false. It made him afraid.
После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда-то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни — белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д. и т. д.; и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то всё выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.