The dreadful news of the battle of Borodinó, of our losses in killed and wounded, and the still more terrible news of the loss of Moscow reached Vorónezh in the middle of September. Princess Mary, having learned of her brother’s wound only from the Gazette and having no definite news of him, prepared (so Nicholas heard, he had not seen her again himself) to set off in search of Prince Andrew.
Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).
When he received the news of the battle of Borodinó and the abandonment of Moscow, Rostóv was not seized with despair, anger, the desire for vengeance, or any feeling of that kind, but everything in Vorónezh suddenly seemed to him dull and tiresome, and he experienced an indefinite feeling of shame and awkwardness. The conversations he heard seemed to him insincere; he did not know how to judge all these affairs and felt that only in the regiment would everything again become clear to him. He made haste to finish buying the horses, and often became unreasonably angry with his servant and squadron quartermaster.
Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг всё стало скучно, досадно в Воронеже, всё как-то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про всё это и чувствовал, что только в полку всё ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.
A few days before his departure a special thanksgiving, at which Nicholas was present, was held in the cathedral for the Russian victory. He stood a little behind the governor and held himself with military decorum through the service, meditating on a great variety of subjects. When the service was over the governor’s wife beckoned him to her.
Несколько дней пред отъездом Ростова, в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебною степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.
“Have you seen the princess?” she asked, indicating with a movement of her head a lady standing on the opposite side, beyond the choir.
— Ты видел княжну? — сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.
Nicholas immediately recognized Princess Mary not so much by the profile he saw under her bonnet as by the feeling of solicitude, timidity, and pity that immediately overcame him. Princess Mary, evidently engrossed by her thoughts, was crossing herself for the last time before leaving the church.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из-под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.
Nicholas looked at her face with surprise. It was the same face he had seen before, there was the same general expression of refined, inner, spiritual labor, but now it was quite differently lit up. There was a pathetic expression of sorrow, prayer, and hope in it. As had occurred before when she was present, Nicholas went up to her without waiting to be prompted by the governor’s wife and not asking himself whether or not it was right and proper to address her here in church, and told her he had heard of her trouble and sympathized with his whole soul. As soon as she heard his voice a vivid glow kindled in her face, lighting up both her sorrow and her joy.
Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всею душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.
“There is one thing I wanted to tell you, Princess,” said Rostóv. “It is that if your brother, Prince Andrew Nikoláevich, were not living, it would have been at once announced in the Gazette, as he is a colonel.”
— Я одно хотел вам сказать, княжна, — сказал Ростов, — это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.
The princess looked at him, not grasping what he was saying, but cheered by the expression of regretful sympathy on his face.
Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.
“And I have known so many cases of a splinter wound” (the Gazette said it was a shell) “either proving fatal at once or being very slight,” continued Nicholas. “We must hope for the best, and I am sure...”
— И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой), бывает или смертельна сейчас же, или напротив очень легкая, — говорил Николай. — Надо надеяться на лучшее, и я уверен...
Princess Mary interrupted him.
Княжна Марья перебила его.
“Oh, that would be so dread...” she began and, prevented by agitation from finishing, she bent her head with a movement as graceful as everything she did in his presence and, looking up at him gratefully, went out, following her aunt.
— О, это было бы так ужа... — начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и всё, чтò она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.
That evening Nicholas did not go out, but stayed at home to settle some accounts with the horse dealers. When he had finished that business it was already too late to go anywhere but still too early to go to bed, and for a long time he paced up and down the room, reflecting on his life, a thing he rarely did.
Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, чтò с ним редко случалось.
Princess Mary had made an agreeable impression on him when he had met her in Smolénsk province. His having encountered her in such exceptional circumstances, and his mother having at one time mentioned her to him as a good match, had drawn his particular attention to her. When he met her again in Vorónezh the impression she made on him was not merely pleasing but powerful. Nicholas had been struck by the peculiar moral beauty he observed in her at this time. He was, however, preparing to go away and it had not entered his head to regret that he was thus depriving himself of chances of meeting her. But that day’s encounter in church had, he felt, sunk deeper than was desirable for his peace of mind. That pale, sad, refined face, that radiant look, those gentle graceful gestures, and especially the deep and tender sorrow expressed in all her features agitated him and evoked his sympathy. In men Rostóv could not bear to see the expression of a higher spiritual life (that was why he did not like Prince Andrew) and he referred to it contemptuously as philosophy and dreaminess, but in Princess Mary that very sorrow which revealed the depth of a whole spiritual world foreign to him was an irresistible attraction.
Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен тою особенною, нравственною красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать и ему в голову не приходило пожалеть о том, что, уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное — эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.
“She must be a wonderful woman. A real angel!” he said to himself. “Why am I not free? Why was I in such a hurry with Sónya?” And he involuntarily compared the two: the lack of spirituality in the one and the abundance of it in the other—a spirituality he himself lacked and therefore valued most highly. He tried to picture what would happen were he free. How he would propose to her and how she would become his wife. But no, he could not imagine that. He felt awed, and no clear picture presented itself to his mind. He had long ago pictured to himself a future with Sónya, and that was all clear and simple just because it had all been thought out and he knew all there was in Sónya, but it was impossible to picture a future with Princess Mary, because he did not understand her but simply loved her.
«Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел!» говорил он сам с собою. «Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» — И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, чтò бы было, еслиб он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину и всё это было просто и ясно, именно потому, что всё это было выдумано, и он знал всё, чтò было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.
Reveries about Sónya had had something merry and playful in them, but to dream of Princess Mary was always difficult and a little frightening.
Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.
“How she prayed!” he thought. “It was plain that her whole soul was in her prayer. Yes, that was the prayer that moves mountains, and I am sure her prayer will be answered. Why don’t I pray for what I want?” he suddenly thought. “What do I want? To be free, released from Sónya... She was right,” he thought, remembering what the governor’s wife had said: “Nothing but misfortune can come of marrying Sónya. Muddles, grief for Mamma... business difficulties... muddles, terrible muddles! Besides, I don’t love her—not as I should. O, God! release me from this dreadful, inextricable position!” he suddenly began to pray. “Yes, prayer can move mountains, but one must have faith and not pray as Natásha and I used to as children, that the snow might turn into sugar—and then run out into the yard to see whether it had done so. No, but I am not praying for trifles now,” he thought as he put his pipe down in a corner, and folding his hands placed himself before the icon. Softened by memories of Princess Mary he began to pray as he had not done for a long time. Tears were in his eyes and in his throat when the door opened and Lavrúshka came in with some papers.
«Как она молилась!» вспомнил он. «Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, чтò мне нужно?» вспомнил он. «Чтò мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила» — вспомнил он слова губернаторши, — «кроме несчастья ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman... дела..., путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения!» начал он вдруг молиться. «Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими-то бумагами.
“Blockhead! Why do you come in without being called?” cried Nicholas, quickly changing his attitude.
— Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! — сказал Николай, быстро переменяя положение.
“From the governor,” said Lavrúshka in a sleepy voice. “A courier has arrived and there’s a letter for you.”
— От губернатора, — заспанным голосом сказал Лаврушка, — кульер приехал, письмо вам.
“Well, all right, thanks. You can go!”
— Ну, хорошо, спасибо, ступай!
Nicholas took the two letters, one of which was from his mother and the other from Sónya. He recognized them by the handwriting and opened Sónya’s first. He had read only a few lines when he turned pale and his eyes opened wide with fear and joy.
Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
“No, it’s not possible!” he cried aloud. Unable to sit still he paced up and down the room holding the letter and reading it. He glanced through it, then read it again, and then again, and standing still in the middle of the room he raised his shoulders, stretching out his hands, with his mouth wide open and his eyes fixed. What he had just been praying for with confidence that God would hear him had come to pass; but Nicholas was as much astonished as if it were something extraordinary and unexpected, and as if the very fact that it had happened so quickly proved that it had not come from God to whom he had prayed, but by some ordinary coincidence.
— Нет, это не может быть! — проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его, стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился с уверенностью, что Бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что-то необыкновенное и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от Бога, Которого он просил, а от обыкновенной случайности.
This unexpected and, as it seemed to Nicholas, quite voluntary letter from Sónya freed him from the knot that fettered him and from which there had seemed no escape. She wrote that the last unfortunate events—the loss of almost the whole of the Rostóvs’ Moscow property—and the countess’ repeatedly expressed wish that Nicholas should marry Princess Bolkónskaya, together with his silence and coldness of late, had all combined to make her decide to release him from his promise and set him completely free.
Тот, казавшийся неразрешимым узел, который связывал свободу Ростову, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время, всё это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.
It would be too painful to me to think that I might be a cause of sorrow or discord in the family that has been so good to me (she wrote), and my love has no aim but the happiness of those I love; so, Nicholas, I beg you to consider yourself free, and to be assured that, in spite of everything, no one can love you more than does
«Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало», — писала она, — «и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что, несмотря ни на чтò, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».
Your Sónya Both letters were written from Tróitsa. The other, from the countess, described their last days in Moscow, their departure, the fire, and the destruction of all their property. In this letter the countess also mentioned that Prince Andrew was among the wounded traveling with them; his state was very critical, but the doctor said there was now more hope. Sónya and Natásha were nursing him.
Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом между прочим графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасное, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа как сиделки ухаживают за ним.
Next day Nicholas took his mother’s letter and went to see Princess Mary. Neither he nor she said a word about what “Natásha nursing him” might mean, but thanks to this letter Nicholas suddenly became almost as intimate with the princess as if they were relations.
С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, чтò могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но, благодаря этому письму, Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.
The following day he saw Princess Mary off on her journey to Yaroslávl, and a few days later left to rejoin his regiment.
На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.