The officer and soldiers who had arrested Pierre treated him with hostility but yet with respect, in the guardhouse to which he was taken. In their attitude toward him could still be felt both uncertainty as to who he might be—perhaps a very important person—and hostility as a result of their recent personal conflict with him.
На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношениях к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
But when the guard was relieved next morning, Pierre felt that for the new guard—both officers and men—he was not as interesting as he had been to his captors; and in fact the guard of the second day did not recognize in this big, stout man in a peasant coat the vigorous person who had fought so desperately with the marauder and the convoy and had uttered those solemn words about saving a child; they saw in him only No. 17 of the captured Russians, arrested and detained for some reason by order of the Higher Command. If they noticed anything remarkable about Pierre, it was only his unabashed, meditative concentration and thoughtfulness, and the way he spoke French, which struck them as surprisingly good. In spite of this he was placed that day with the other arrested suspects, as the separate room he had occupied was required by an officer.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула — для офицеров и солдат — он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане, караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только 17-го из содержащихся зачем-то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что-нибудь особенное в Пьере, то только его не робкий, сосредоточенно-задумчивый вид, и французский язык, на котором он удивительно для французов хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными людьми, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
All the Russians confined with Pierre were men of the lowest class and, recognizing him as a gentleman, they all avoided him, more especially as he spoke French. Pierre felt sad at hearing them making fun of him.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его тем более, что он говорил по-французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
That evening he learned that all these prisoners (he, probably, among them) were to be tried for incendiarism. On the third day he was taken with the others to a house where a French general with a white mustache sat with two colonels and other Frenchmen with scarves on their arms. With the precision and definiteness customary in addressing prisoners, and which is supposed to preclude human frailty, Pierre like the others was questioned as to who he was, where he had been, with what object, and so on.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и вероятно он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой-то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо-превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которою обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
These questions, like questions put at trials generally, left the essence of the matter aside, shut out the possibility of that essence’s being revealed, and were designed only to form a channel through which the judges wished the answers of the accused to flow so as to lead to the desired result, namely a conviction. As soon as Pierre began to say anything that did not fit in with that aim, the channel was removed and the water could flow to waste. Pierre felt, moreover, what the accused always feel at their trial, perplexity as to why these questions were put to him. He had a feeling that it was only out of condescension or a kind of civility that this device of placing a channel was employed. He knew he was in these men’s power, that only by force had they brought him there, that force alone gave them the right to demand answers to their questions, and that the sole object of that assembly was to inculpate him. And so, as they had the power and wish to inculpate him, this expedient of an inquiry and trial seemed unnecessary. It was evident that any answer would lead to conviction. When asked what he was doing when he was arrested, Pierre replied in a rather tragic manner that he was restoring to its parents a child he had saved from the flames. Why had he fought the marauder? Pierre answered that he “was protecting a woman,” and that “to protect a woman who was being insulted was the duty of every man; that...” They interrupted him, for this was not to the point. Why was he in the yard of a burning house where witnesses had seen him? He replied that he had gone out to see what was happening in Moscow. Again they interrupted him: they had not asked where he was going, but why he was found near the fire? Who was he? they asked, repeating their first question, which he had declined to answer. Again he replied that he could not answer it.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и: привели его к желаемой цели, т. е. к обвинению. Как только он начинал говорить что-нибудь такое, чтò не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того Пьер испытал то же, чтò во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности, или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, чтò он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu’il avait sauvé des flammes. — Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что... Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть чтò делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара. Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
“Put that down, that’s bad... very bad,” sternly remarked the general with the white mustache and red flushed face.
— Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, — строго сказал ему генерал с белыми усами и красным румяным лицом.
On the fourth day fires broke out on the Zúbovski rampart.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Pierre and thirteen others were moved to the coach house of a merchant’s house near the Crimean bridge. On his way through the streets Pierre felt stifled by the smoke which seemed to hang over the whole city. Fires were visible on all sides. He did not then realize the significance of the burning of Moscow, and looked at the fires with horror.
Пьера с 13-ю другими отвели на Крымский Брод в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
He passed four days in the coach house near the Crimean bridge and during that time learned, from the talk of the French soldiers, that all those confined there were awaiting a decision which might come any day from the marshal. What marshal this was, Pierre could not learn from the soldiers. Evidently for them “the marshal” represented a very high and rather mysterious power.
В каретном сарае дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все, содержавшиеся здесь, ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата очевидно маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
These first days, before the eighth of September when the prisoners were had up for a second examination, were the hardest of all for Pierre.
Эти первые дни до 8-го сентября, дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжёлые для Пьера.