On the eighth of September an officer—a very important one judging by the respect the guards showed him—entered the coach house where the prisoners were. This officer, probably someone on the staff, was holding a paper in his hand, and called over all the Russians there, naming Pierre as “the man who does not give his name.” Glancing indolently and indifferently at all the prisoners, he ordered the officer in charge to have them decently dressed and tidied up before taking them to the marshal. An hour later a squad of soldiers arrived and Pierre with thirteen others was led to the Virgin’s Field. It was a fine day, sunny after rain, and the air was unusually pure. The smoke did not hang low as on the day when Pierre had been taken from the guardhouse on the Zúbovski rampart, but rose through the pure air in columns. No flames were seen, but columns of smoke rose on all sides, and all Moscow as far as Pierre could see was one vast charred ruin. On all sides there were waste spaces with only stoves and chimney stacks still standing, and here and there the blackened walls of some brick houses. Pierre gazed at the ruins and did not recognize districts he had known well. Here and there he could see churches that had not been burned. The Krémlin, which was not destroyed, gleamed white in the distance with its towers and the belfry of Iván the Great. The domes of the New Convent of the Virgin glittered brightly and its bells were ringing particularly clearly. These bells reminded Pierre that it was Sunday and the feast of the Nativity of the Virgin. But there seemed to be no one to celebrate this holiday: everywhere were blackened ruins, and the few Russians to be seen were tattered and frightened people who tried to hide when they saw the French.
8-го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которою с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n’avoue pas son nom. И равнодушно, и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими 13-ю повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, всё, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри, с печами и трубами, и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое-где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Новодевичьего монастыря, и особенно-звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник Рождества Богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
It was plain that the Russian nest was ruined and destroyed, but in place of the Russian order of life that had been destroyed, Pierre unconsciously felt that a quite different, firm, French order had been established over this ruined nest. He felt this in the looks of the soldiers who, marching in regular ranks briskly and gaily, were escorting him and the other criminals; he felt it in the looks of an important French official in a carriage and pair driven by a soldier, whom they met on the way. He felt it in the merry sounds of regimental music he heard from the left side of the field, and felt and realized it especially from the list of prisoners the French officer had read out when he came that morning. Pierre had been taken by one set of soldiers and led first to one and then to another place with dozens of other men, and it seemed that they might have forgotten him, or confused him with the others. But no: the answers he had given when questioned had come back to him in his designation as “the man who does not give his name,” and under that appellation, which to Pierre seemed terrible, they were now leading him somewhere with unhesitating assurance on their faces that he and all the other prisoners were exactly the ones they wanted and that they were being taken to the proper place. Pierre felt himself to be an insignificant chip fallen among the wheels of a machine whose action he did not understand but which was working well.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни, Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами, шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого-то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n’avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда-то, с несомненною уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожною щепкой, попавшею в колесо неизвестной ему, но правильно действующей машины.
He and the other prisoners were taken to the right side of the Virgin’s Field, to a large white house with an immense garden not far from the convent. This was Prince Shcherbátov’s house, where Pierre had often been in other days, and which, as he learned from the talk of the soldiers, was now occupied by the marshal, the Duke of Eckmühl (Davout).
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
They were taken to the entrance and led into the house one by one. Pierre was the sixth to enter. He was conducted through a glass gallery, an anteroom, and a hall, which were familiar to him, into a long low study at the door of which stood an adjutant.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галлерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Davout, spectacles on nose, sat bent over a table at the further end of the room. Pierre went close up to him, but Davout, evidently consulting a paper that lay before him, did not look up. Without raising his eyes, he said in a low voice: “Who are you?”
Даву сидел на конце комнаты над столом с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какою-то бумагой, лежавшею пред ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил: Qui êtes vous?
Pierre was silent because he was incapable of uttering a word. To him Davout was not merely a French general, but a man notorious for his cruelty. Looking at his cold face, as he sat like a stern schoolmaster who was prepared to wait awhile for an answer, Pierre felt that every instant of delay might cost him his life; but he did not know what to say. He did not venture to repeat what he had said at his first examination, yet to disclose his rank and position was dangerous and embarrassing. So he was silent. But before he had decided what to do, Davout raised his head, pushed his spectacles back on his forehead, screwed up his eyes, and looked intently at him.
Пьер молчал от того, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своею жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, чтò сказать. Сказать то же, чтò он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде, чем Пьер успел на что-нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
“I know that man,” he said in a cold, measured tone, evidently calculated to frighten Pierre. The chill that had been running down Pierre’s back now seized his head as in a vise.
— Я знаю этого человека, — мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтоб испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову как тисками.
“You cannot know me, General, I have never seen you...”
— Mon général, vous ne pouvez pas me connaître, je ne vous ai jamais vu...
“He is a Russian spy,” Davout interrupted, addressing another general who was present, but whom Pierre had not noticed. Davout turned away. With an unexpected reverberation in his voice Pierre rapidly began:
— C’est un espion russe, — перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе, Пьер вдруг быстро заговорил:
“No, monseigneur,” he said, suddenly remembering that Davout was a duke. “No, monseigneur, you cannot have known me. I am a militia officer and have not quitted Moscow.”
— Non, Monseigneur, — сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. — Non, Monseigneur, vous n’avez pas pu me connaître. Je suis un officier militionnaire et je n’ai pas quitté Moscou.
“Your name?” asked Davout.
— Votre nom? — повторил Даву.
“What proof have I that you are not lying?”
— Qu’est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas?
“Monseigneur!” exclaimed Pierre, not in an offended but in a pleading voice.
— Monseigneur! — вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Davout looked up and gazed intently at him. For some seconds they looked at one another, and that look saved Pierre. Apart from conditions of war and law, that look established human relations between the two men. At that moment an immense number of things passed dimly through both their minds, and they realized that they were both children of humanity and were brothers.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба. они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
At the first glance, when Davout had only raised his head from the papers where human affairs and lives were indicated by numbers, Pierre was merely a circumstance, and Davout could have shot him without burdening his conscience with an evil deed, but now he saw in him a human being. He reflected for a moment.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
“How can you show me that you are telling the truth?” said Davout coldly.
— Comment me prouverez vous la vérité de ce que vous me dites? — сказал Даву холодно.
Pierre remembered Ramballe, and named him and his regiment and the street where the house was.
Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.
“You are not what you say,” returned Davout.
— Vous n’êtes pas ce que vous dites, — опять сказал Даву.
In a trembling, faltering voice Pierre began adducing proofs of the truth of his statements.
Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.
But at that moment an adjutant entered and reported something to Davout.
Но в это время вошел адъютант и что-то доложил Даву.
Davout brightened up at the news the adjutant brought, and began buttoning up his uniform. It seemed that he had quite forgotten Pierre.
Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он видимо совсем забыл Пьера.
When the adjutant reminded him of the prisoner, he jerked his head in Pierre’s direction with a frown and ordered him to be led away. But where they were to take him Pierre did not know: back to the coach house or to the place of execution his companions had pointed out to him as they crossed the Virgin’s Field.
Когда адъютант напомнил ему о пленном, он нахмурившись кивнул в сторону Пьера и сказал, чтоб его вели. Но куда должны были его вести — Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.
He turned his head and saw that the adjutant was putting another question to Davout.
Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что-то.
“Yes, of course!” replied Davout, but what this “yes” meant, Pierre did not know.
— Oui, sans doute!—сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.
Pierre could not afterwards remember how he went, whether it was far, or in which direction. His faculties were quite numbed, he was stupefied, and noticing nothing around him went on moving his legs as the others did till they all stopped and he stopped too. The only thought in his mind at that time was: who was it that had really sentenced him to death? Not the men on the commission that had first examined him—not one of them wished to or, evidently, could have done it. It was not Davout, who had looked at him in so human a way. In another moment Davout would have realized that he was doing wrong, but just then the adjutant had come in and interrupted him. The adjutant, also, had evidently had no evil intent though he might have refrained from coming in. Then who was executing him, killing him, depriving him of life—him, Pierre, with all his memories, aspirations, hopes, and thoughts? Who was doing this? And Pierre felt that it was no one.
Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами, вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за всё это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же наконец приговорил его к казни? Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и очевидно не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот очевидно не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это наконец казнил, убивал, лишал жизни его — Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.
It was a system—a concurrence of circumstances.
Это был порядок, склад обстоятельств.
A system of some sort was killing him—Pierre—depriving him of life, of everything, annihilating him.
Порядок какой-то убивал его — Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.